К своей работе Николай Леонтьевич относился слишком серьезно, чтобы иронизировать. — Если комсомолка вздумает на тебя жаловаться, я тебя прикрою. — Опалин почему-то был уверен, что Нине и в голову это не придет, но он предпочел промолчать. — Дома-то у тебя как?
Разговор приобретал неожиданный поворот — Николай Леонтьевич был из тех людей, которые уважают чужое личное пространство. Опалин ответил уклончиво:
— А что у меня? Все как прежде. Не женат, не собираюсь…
— Да я не о том, — с расстановкой ответил Твердовский, глядя ему в лицо.
Опалин откинулся на спинку стула.
— Потому что…
— Сложности с соседями?
— Да опротивели они мне, — решился Иван. — Один музицирует с утра до ночи, другая то скандалит с дочерью, то колотит ее…
— Ну, это плохо, — проворчал Николай Леонтьевич, нахмурившись. — Но неужели ты…
— А как на нее повлиять? Участкового она не боится. Дочь перед посторонними отрицает, что ее бьют. Мать — простая работница, на нее у нас ничего нет. И что тут можно сделать?
— Удивляюсь я тебе, Ваня, — задумчиво уронил Твердовский, по привычке скребя подбородок.
— Почему? Захожу туда два-три раза в неделю.
— Не дело это, Ваня. — Николай Леонтьевич досадливо поморщился. — У человека должен быть свой угол… а, да о чем я говорю! Ладно, завтра я жду от тебя подробного отчета по младшему Храповицкому — и по допросам членов банды, само собой. Тогда же и решим, что делать с калининским стрелком.
Опалин покинул кабинет, чувствуя недовольство собой. Он не любил врать своим — а Николай Леонтьевич был свой, не просто начальник, но и человек, которого он уважал. Причина, по которой Иван практически переселился на работу, заключалась вовсе не в старом соседе, игравшем на дребезжащей, как трамвай, скрипке, и даже не в скандальной соседке Зинке. Рассказывая о ней Твердовскому, Иван многого не договорил. Разлад между разбитной симпатичной Зинкой и ее дочерью Олькой возник, когда последняя, вбив себе в голову, что мать не должна снова выходить замуж, начала отваживать ее поклонников.