Всю целовать. Даже розовые ноготки ее мизинчиков на ногах и пушистые черные ресницы. И в то же время накинуть петлю ей на шею и затянуть так, чтоб хрипела…чтоб не смела думать о том, чтобы его оставить и сбежать. А она…сука…только об этом и думает. Кожей чувствует, что думает. Всем своим существом. Спит и видит, как забрать побольше денег и свалить…Продажная дрянь. А ведь он готов платить столько, сколько скажет, лишь бы была рядом добровольно.
Когда услыхал, что собралась остаться там на месяц, перед глазами пелена появилась.
— Домой пусть едет! Сегодня, я сказал! Сюда ее привезите! Немедленно! Никакого, на хрен, месяца, не то я там всю гостиницу в пепел превращу!
Ревность. Петр никогда ее не испытывал. Ему было плевать, когда оказалось, что кто-то трахал Людочку до него, хотя она и умоляла ее простить за то, что оказалась не целкой. Ему всегда было насрать, с кем спят его бывшие любовницы. Мог передать по этапу Райскому, если тот сильно просил. Любил подбирать баб и дотрахивать их после Петра. У него они часто задерживались на дольше, потом исчезали без следа.
«Мужик, который меня трахает» вот как Марина его назвала и вот что он для нее значит. А значить хотелось несоизмеримо больше. А еще трахать больше никого не хотелось. Весь женский пол вдруг совершенно исчез. Люда, шлюшки, вечно ждущие любовницы, секретарши и так далее. Стали вдруг уродливыми жабами. Их груди напоминали вымя, их чрево — хлюпающую бездну, их губешки — мерзкую паутину.
Он пытался вытрахать из своих мыслей ЕЕ. Заводил себе девок, приходил к Миле. Но все не то и не так. Приходится закрывать глаза и представлять ЕЕ. А они пахнут не так, у них кожа не такая и волосы на ощупь. И, нет, у них ТАМ не все одинаковое. Он ее дырочку по спазмам бы узнал, по узкости, по тому, как член входит первым толчком и куда достает, если толкаться глубже, и как она от этого стонет и что говорит. С ними не так.