После того, как штабной автомобиль испустил дух, ученого… вернее, уже проводника, запихнули в большую дребезжащую махину производства Уральского автомобильного завода. Командиры пересели в другой «Урал», поновее, который шел замыкающим.
***Через час они уже ехали, а точнее, плелись, объезжая заторы, по шоссе на юг, к поселку Вакцина, о котором Василий так и не успел рассказать подробно.
Переоборудованный в мастерских базы в Софрино «Урал» шел тяжело, потому что нес на себе много лишнего железа, заменившего брезентовый полог.
Двигатель чихал, плевался, натужно ревел и то и дело глох. Грузовик подпрыгивал на ямах и колдобинах, как кузнечик. Ехать в джипе было, конечно, удобнее.
Колесо находилось прямо под ногами проводника, и на каждой яме он подпрыгивал на полметра. Желудок норовил выпрыгнуть. Спасало только то, что перекусы не были предусмотрены.
При каждом ударе что-то пересыпалось за внутренней обшивкой салона, дребезжало что-то похожее на болты.
Пятнадцать солдат, сидевших рядом с ним на обшарпанных деревянных лавках, были молчаливы. Малютин разглядывал их, пытаясь придумать каждому убедительную биографию. И не мог. Люди, делившие кров и пищу почти два десятилетия, стали за это время очень друг на друга похожи.
Выделялся разве что сидевший рядом с ним старший сержант Воробьев – здоровенный бугай, которому либо командиры поручили провести инструктаж, либо он сам обожал докапываться до людей.
– Значит так, салага. С этого момента ты – мобилизованный. Говорить только по делу, все распоряжения выполнять быстро и четко. Жалобы, нытье – отставить. За неисполнение приказов, нарушение дисциплины, самовольное оставление части… то есть нас – будешь сурово наказан.
– Отправите к архитектору Растрелли?
– А у тебя язык без костей, блин. Да… отправим. – Вряд ли сержант знал, кто такой был этот архитектор, а может, считал его современным грузинским ваятелем.
«Интересно, это у него проблемы в половой сфере? Вроде тут еще трое отзываются на «сержант такой-то», но у этого рожа самая злобная. Да по-любому он».
Но спрашивать об этом Малютин, конечно, не стал.
– И вы так все это время одни и живете? – задал он давно вертевшийся на языке вопрос. – А семьи? А дети?
– Какие еще, на хрен, семьи? – Воробьев поморщился. – Были бабы… погибли все. Да и не твое это, блин, дело.