Да как встретил — из воды выпрыгнул, ко мне кинулся, обнял, к груди прижал, простонал глухо, как от боли, да и спросил:
— А чего ребра такие твердые?
— Гипс, — сдавленно ответила ему.
Водя более ни о чем не спрашивал — молча подхватил на руки, молча по воде шагая перенес через реку свою, лешему помощь не потребовалась, сам перенесся, а Водя как на землю меня поставил, постоял, лицо мое бледное разглядывая, да и так сказал:
— Ярина сильна стала, это да, вот только цена силы этой мне не по нраву, Веся. Не рискуй так больше.
— Больше и не придется, — отрезал леший, перейдя реку и подойдя к нам. — Ведунья чащу свою лишь один раз усилить может, второго не дано.
Посмотрел на меня Водя, по щеке погладил и сказал тихо:
— Вечером зайду.
Кивнула я, да к лешему прижалась. Шатало меня, сил ни на что не хватало, спать хотелось сверх меры.
Тропу заповедную открыл леший. И не вышла она в один шаг, совсем не вышла, все пять сделать пришлось. Я лешеньке об том ни слова не сказала, да сам все понял.
— Много сил Ярине отдала, слишком много, — заметил мрачно.
— Не я отмеряла сколько дать, а сколько не давать, — сказала, дыша с трудом.
— Не ты, — согласился друг верный. — Только вот одного не учел я, Веся, того что сердце у тебя болело в тот миг, да так болело, что кровью истекало.
И остановилась я. В шаге от избы родимой остановилась, посреди леса, что смазанным зеленым массивом ныне казался, вот как была, так и остановилась. Поглядела на лешеньку, да и сказала как есть:
— Я люблю его.
— Гипс это, — буркнул друг сердешный.
— Угу, и затянули туго, — невесело согласилась я.
Помолчали мы.
А потом спросил тихо леший:
— Веся, а ты дьяволу-то веришь?
— Верю, — прошептала я, — как не верить-то? Он бы лгать не стал, он сказал правду.
Кивнул лешенька, и другой вопрос задал:
— А магу этому веришь?
И хоть опустила я голову стыдливо, а ответила честно:
— Верю, лешенька. И хоть ни одного доказательства в правдивость слов его нет, а все равно верю, всей душой верю, всем сердцем своим.