Просто она хотела замуж выйти и боялась, что ты — извини, конечно, — отпугнешь ее молодого человека.
— Вот как? Значит, она понимала, что этот молодой человек — неподходящая для нас компания, и тем не менее поступила по-своему. Наплевав на наше мнение и наше нежелание видеть подобный персонаж членом нашей семьи. А я теперь должна ее расцеловать как ни в чем не бывало? Нет уж, милый мой, я не могу ее простить, пока она не раскается!
Илья Алексеевич вдруг страшно разозлился. Из глубин души поднималась слепящая, гулкая ярость, словно там внезапно включился мощный генератор.
— А как ты хотела? — спросил он с обманчивым спокойствием.
— Я воспитывала ее в традициях нашей семьи, — отчеканила Тамара, — и вправе была ожидать, что она представит мне своего жениха заранее, чтобы я могла составить о нем мнение и решить, можно ли ей за него выходить. Слава Богу, я прекрасно разбираюсь в людях.
Тут терпение Ильи Алексеевича лопнуло.
— Должна была? — заорал он. — Кому? Тебе?
— И мне в том числе, — спокойно подтвердила Тамара.
— А ты? Ты ничего не должна ей была? У тебя вообще как хватает наглости заявлять, что ты ее воспитывала, когда ты замечала ее, только если она в чем-то тебе мешала? Или если хотелось на ком-то сорвать зло, а меня поблизости не было! Тамара, если бы у нас был дом побольше и средства на гувернантку, ты бы вообще не знала свою дочь в лицо!
— Илья!
— Ах, она должна была тебя спросить! А что ты сделала, чтобы ей хотелось тебя слушать? Ты, может, вела с ней задушевные беседы? Может, интересовалась ее жизнью? Может, в чем-то помогала ей? Да ни хрена подобного! Ты удивляешься, что она не показала тебе жениха, после того как выдавила из дома всех ее подруг?
— Немедленно замолчи! — Тамара вскочила, чуть не опрокинув тарелку с борщом.
Руки Ильи Алексеевича тряслись, ему хотелось отвесить жене пощечину и назвать ее словами, недопустимыми в женском обществе. Он из последних сил сдерживал себя.