Если бы он мог еще любить это дитя!
Под эти невеселые размышления он незаметно опустошил стакан. Есть не хотелось, на тарелку с превосходной сочной отбивной он смотрел равнодушно и взял себе кусочек, только чтобы не обидеть хозяина.
— Очень вкусно, — вежливо сказал он и заметил, что язык предательски заплетается.
— Ты давай ешь! А то придешь домой на кочерге, жена расстроится. Скажет, Розенберг совсем озверел, мало того что сам никак не уймется, еще и молодежь спаивает!
Ваня положил вилку.
Тяжело вздохнув, он рассказал Якову Михайловичу историю своей женитьбы, не называя имен.
— Да, дела, — посочувствовал Розенберг. — А знаешь, твоя судьба похожа на мою.
— Вы думаете, я сволочь?
— Ай-ай, — Розенберг встал, прошелся по кухне и мимоходом похлопал его по плечу, — ай-ай, Ванечка! Оставь, пожалуйста, эти алкогольные самобичевания. Я думаю, как тебе помочь…
— Чем теперь поможешь? Только если я сейчас не знаю, как повернуться, что будет, когда он родится? Он же будет знать, что я его папа! А мне лишний раз посмотреть на него будет тяжело! Или я начну его воспитывать, а жена мне скажет: «Не лезь, это мой ребенок, сама знаю, что с ним делать!»
— И очень глупо будет с ее стороны! Знаешь, Вань, откровенность за откровенность.
— Да, пожалуй…"
"— Я сначала чуть с ума не сошел, — признался Яков Михайлович. — Все, думаю, предали, оскорбили, а потом опомнился.
— Толку-то от того знания! Я, дурак, думал, мне будет все равно, типа отец не кто зачал, а кто воспитал, а на самом деле очень даже не все равно! Я не говорю, что моя жена должна была хранить девственность до свадьбы, все мы люди, в конце концов… Но это уж слишком! Мне казалось, я легко это выдержу, а теперь выясняется, что нет! Не очень… выдерживаю.