Но вот немки… Понимаешь, есть строгий приказ с самого верха: не поддерживать известных отношений с немками, пусть сами они сто раз согласны…
– А разве можно это полностью проконтролировать? По-моему, просто нереально…
– Умница, – сказал я. – Все сходит с рук, если начинается роман между офицером на постое и хозяйкой. Никакие комиссары с кинжалами в зубах не устраивают облавы и никого не ловят с поличным. Действительно, нереальная задача… Но я-то не у тебя на постое, ты ездишь со мной. Не так уж мало людей видели, как ты садилась ко мне в машину там, у моста.
– И что тогда с нами будет? – спросила Линда с нескрываемой тревогой, все такая же напряженная.
– С тобой как раз ничего, – усмехнулся я. – Всего лишь отправят на все четыре стороны.
– Хорошенькое «всего лишь», – грустно сказала Линда. – Опять идти в неизвестность…
– Но ведь не избежать этого, если за нас возьмутся…
– А что будет с тобой? Мне так не хочется, чтобы с тобой случилось что-то плохое…
– Со мной… Уж безусловно не расстреляют, даже под военный трибунал не отдадут и уж точно в Сибирь не сошлют. Но неприятности у меня, тут и думать нечего, будут очень серьезные…
И машинально прикинул: вполне вероятно, в другой части за столь вопиющее нарушение приказа Верховного можно было бы и загреметь в штрафбат.
– И что же, ничего нельзя сделать? Совсем ничего? – спросила Линда прямо-таки жалобно.
– Ты же дочь офицера, потомственного военного, – сказал я. – Должна понимать, что такое приказ, особенно исходящий из самых верхов.
– Помню, конечно. Но разве такие сейчас есть?
– Ты знаешь, немного, но есть. На твое везение, здесь католические районы, да и ты католичка. – Я коснулся указательным пальцем висевшего у нее на шее золотого католического крестика. – Ответ простой: женский монастырь.