Это по-прежнему была нежная дружба, «обожание» – по возможности они все время были рядом, перешептывались и переглядывались, но теперь уже Ася стала в их союзе зависимой, а Лиля главной, и снисходительно позволяла Асе обожать себя.
С Диной у Лили не было таких сложных отношений. Сначала она Дину просто-напросто боялась, ей казалось, что Дина видит ее только как предмет для улучшения и воспитания. Она пыталась дружить с Диной, как домашний мальчик играет с уличными детьми – вежливо и опасливо. Ну, а потом она и Дину полюбила, не так, конечно, как Асю, ЛЮБОВЬЮ, но полюбила как родственницу, дальнюю.
Из-за холода все трое, Ася, Дина и Лиля, спали в одной комнате: Ася с Лилей на широкой, двуспальной кровати, на узком диване Дина. Они могли бы спать в разных комнатах – комнат было достаточно, и печурок-буржуек у Левинсонов было несколько, у Мирона Давидовича все было «не одно», но не было столько дров, чтобы топить сразу в нескольких комнатах.
Все трое ели одинаково скудно, овсяную кашу из такой мелкой замусоренной муки, словно ее уже кто-то жевал, селедку, суп из воблы, грубый черный хлеб, пили невскую воду.
Девушки спали, набрасывая на себя кроме одеял и пледов всю имеющуюся у них теплую одежду, Дина по лени и снисходительности к себе иногда спала не раздеваясь, а однажды они обнаружили ее спящей в пальто, шапке и ботинках.
– Когда я читаю его стихи, я... у меня будто бабочки в животе летают... Сегодня ты придешь ко мне, сегодня я пойму, зачем так странно при луне остаться одному.
– Я так волнуюсь, что у меня тоже как будто бабочки в животе летают, – пропела Ася.