Хлопнуло несколько револьверных выстрелов, из отдушин гулко повалил дым, пересыпанный искрами, а когда бойцы отпрянули от развороченных чумов, там засветился белый огонь, слишком яркий для глаз, привыкших к сумеркам.
— Готово дело, — доложил Ковшов. — Наших двоих зацепило.
— Трупы убрать! — приказал Андрей. — Чумы наладить и всем спать! Спать!
— Как там спать? — дернул плечами ротный. — Кровищи…
— Перестелите шкуры!
Андрей вышел на край увала. Почему-то не хотелось смотреть на тех, кого покарал, хотя всю дорогу от Заморова пытался представить себе их лица.
Под кручей, разметав шинель, лежал, словно подстреленная ворона, богатырь-колчаковец.
Андрей отыскал свои лыжи и поднялся наверх. Чумы поправили, присыпали снегом сложенные между деревьями трупы, составили винтовки в пирамиды, однако спать не ложились, гуртились возле большого костра и молча смотрели в огонь. Андрей увидел, как Дерябко взваливает на кучу пылающих бревен нарты, закричал:
— Вы что делаете? Ковшов! Собери эвенков, и чтоб утром упряжки стояли на дороге!
— Найди их попробуй — отмахнулся ротный.
Дерябко подождал следующей команды, покрутил головой и запихал-таки нарты в костер. Затем, морщась от жара, вытащил палку с куском жареной оленины, протянул Андрею:
— Отведай, товарищ командир… Не ел ничего с утра."
"Андрей машинально взял мясо, втянул носом горелый запах и неожиданно с силой забросил в снег.
— Я приказал — спать! — крикнул он и пошел из толпы.
Когда бойцы все-таки улеглись и стало тихо, Андрей услышал далекий гортанный голос в тайге. Человек пел, и песня его походила на шум ветра и скрип старых деревьев.
Люди Андрея тропили Олиферова, как зверя, еще не подозревающего о погоне. Банда шла по‑прежнему строго на север, в густых лесах прорубали дороги, расчищали спуски к ручьям и рекам — двигались как хозяева, степенно и без суеты.