Иногда папа быстрым шагом входил в детскую, быстро целовал меня в щеку, кололся ужасно небритыми щеками и бормотал:
– Спишь, Рыжик? Давай просыпайся.
Он вытаскивал меня из-под одеяла, тащил полусонную в гостиную, полную веселых, слегка хмельных людей. Мамочка, всегда трепетно соблюдавшая режим, не протестовала, а только смеялась. Папа ставил меня на табуретку и оповещал:
– Прошу любить и жаловать, Ефросинья, наследница. Ну, Рыжик, прочитай нам стихотворение.
Щурясь от яркого света и поддергивая сползающие пижамные штанишки, я покорно заводила:
– У лукоморья дуб зеленый…
Получив свою долю оваций и пригоршню шоколадных конфет, я, горя от возбуждения, неслась в детскую.
– Слава богу, – говорила мама потом, – полигон отпустил.
Но бывали другие дни. Утром, уходя в школу, я находила отца чернее тучи на кухне возле пепельницы, полной окурков. Он даже не здоровался со мной и мог довольно грубо сказать:
– Ну чего уставилась, иди в школу!
Мамочка, вздыхая, застегивала на мне пальтишко и бормотала:
– Не обижайся, доченька, это все полигон…"
"Иногда таинственный полигон снился мне в виде огромного бородатого грязного мужика, бегущего за отцом.
Но оно, размахивая ножом, неслось за ним.
Последний раз слова о нашем враге я услышала на папиных похоронах. Шел 1979 год, мне стукнуло восемнадцать, но, будучи невероятно инфантильной, я так и не задумывалась: а где же зарабатывал папа деньги на нашу безбедную жизнь?
Хоронили отца на Новодевичьем кладбище. Возле глубокой могилы выстроились солдаты, готовые отдать прощальный салют.