Это показалось мне странным и как–то не вязалось с его тревогой о жене. Когда человек чем–то озабочен или встревожен, он погружен в себя и его взгляд рассеянно устремлен в пространство. Когда же взгляд его всматривается в окна соседних домов, это говорит об озабоченности иного рода, об интересе, направленном на нечто вне собственного «я». Одно не очень–то сочетается с другим. Но это противоречие было настолько пустяковым, что едва ли стоило придавать ему какое–то значение. Только человек, изнывающей от полного безделья, мог обратить на это внимание.
Судя по окнам, та квартира как бы вымерла. Должно быть, он ушел или лег спать сам. Три шторы были подняты, а та, за которой скрывалась спальня, оставалась опущенной. Вскоре Сэм, мой приходящий слуга, принес завтрак и утреннюю газету, и это помогло мне убить два–три часа. И я до поры до времени выбросил из головы чужие окна.
Все утро косые лучи солнца падали на одну сторону дворового ущелья, а после полудня они осветили другую.
Потом начали постепенно ускользать, покидая двор, и снова наступил вечер – ушел еще один день.
По краям прямоугольника стали зажигаться огни. Порой то там, то здесь стена, как резонатор, отражала обрывки радиопередачи: кто–то, видно, включил приемник на полную мощность. Если напрячь слух, можно было среди прочих звуков различить доносившееся издалека позвякивание посуды.
Разматывалась цепь маленькие привычек, из которых складывалась жизнь обитателей этих домов. Эти привычки связывали их крепче, чем самая хитроумная смирительная рубашка, когда–либо изобретенная тюремщиком, хотя они считали себя свободными.
"Весь день в квартире четвертого этажа того дома, что стоял поперек этой длинной внутренней, «улицы», три шторы оставались поднятыми, а четвертая – спущенной.