Тут до меня дошло, что за весь день я ни разу не видел той женщины. До этой самой минуты я вообще не заметил в их окнах никакого признака жизни.
Он пришел с улицы. Входная дверь находилась в другом конце кухни, напротив окна. На нем была шляпа, из чего я и заключил, что он только что пришел.
Он не снял шляпы. Как будто снимать ее уже было не для кого. Проведя рукой по лбу, он сдвинул ее на затылок. Я знал, что это не тот жест, которым стирают пот. Человек стирает пот горизонтальным движением – а он провел рукой по лбу снизу вверх.
Она не вышла встретить его. Порвалось первое звено столь прочно сковывавшей их цепи привычек и обычаев.
Должно быть, ей так плохо, что она весь день пролежала в постели в комнате за опущенной шторой. Я продолжал наблюдать за ним. Он все еще был там, через две комнаты от нее. А я все ждал. Мое спокойствие мало–помалу сменилось удивлением, удивление – недоумением.
Он приблизился к окну и стал у подоконника, как на рассвете. Незадолго до этого Сэм унес поднос с остатками ужина, и у меня был потушен свет. Зная, что тот, у окна, не сможет разглядеть меня в комнате эркера, я не подался назад.
Несколько минут он стоял неподвижно. Сейчас по его позе можно было заключить, что он чем–то озабочен. Он глядел куда–то вниз, погрузившись в раздумье.
«Он беспокоится за нее, – подумал я, – как на его месте беспокоился бы любой муж. Что может быть естественней? Но все–таки странно, почему он не подошел к ней, оставил ее одну в комнате. Если он встревожен, почему же, вернувшись домой, он даже не заглянул к ней?» Еще одна неувязка между его предполагаемым душевным состоянием и поведением.
Стоило мне об этом подумать, как снова повторилось то, что привлекло мое внимание на рассвете. Как и тогда, он настороженно поднял голову и, будто пытаясь что–то выяснить, опять начал медленно поворачивать ее, обводя взглядом полукружье окон. Я сидел не шелохнувшись, пока его что–то ищущий далекий взгляд не миновал моего окна. Движение привлекает внимание.
«Почему его так интересуют чужие окна?» – мелькнуло у меня.