А Харальд держал правило, глядя вперёд с высокого сиденья кормщика, и тоже чуть не плакал оттого, что не мог даже обернуться и увидеть, как уходили в Вальхаллу его друзья. В торфяной воде впереди корабля угадывались едва заметные струи, тянувшиеся к протоке. Как бы ни рвалась в нём душа, молодой датчанин не отводил от них взгляда. Если лодья застрянет опять, вызволить её не будет уже никакой возможности. И получится, что Искра и все те, кого Харальд тоже про себя называл побратимами, зря остались на смерть.
Корабль медленно полз, по наитию кормщика обходя затаившиеся топляки. Если он успеет выйти в «игольное ушко» протоки, его будет уже не перехватить.
Сувор лежал на носу, молча глядя на то, как неистово отдавали себя три девки и сын датского князя. Дети. Дети… Его подвиг был завершён, теперь настало их время.
А посередине покоились на палубе мёртвые отроки. Сувору они тоже были детьми. Скорбное скитание по болотам научило его разговаривать с ними, слушать их голоса. Вот и теперь бесплотные тени витали вокруг, беспокоясь и негодуя, и были незримы ни для кого, кроме их воеводы.
Искра и Тойветту разом выскочили из-за нагромождённых коряг, схватили качавшегося Страхиню и уволокли его за завал. На варяга страшно было смотреть: кровь неостановимо лилась, он по-прежнему не мог открыть глаз и только скрипел зубами, сжимаясь от боли. Тойветту стал откраивать полосы от его же рубахи, заматывать Страхине лицо.
Замятничи тоже подняли своего предводителя и на руках отнесли его прочь, тщась последней надеждой – а вдруг в могучем боярине ещё теплится хоть слабая жизнь и его не поздно спасти?.
"Кудрявый Урюпа первым вскочил с колен и с невнятным криком кинулся на завал, выхватывая меч из ножен и начисто забыв о щите. Следом хлынули его сотоварищи, жаждавшие отмщения за вождя.