А может, меня так звали — Остин? Кто его знает... Когда я умер, я был в Нью-Джерси. По крайней мере, думаю, что в Нью-Джерси. Ты как считаешь — могли люди из Нью-Джерси назвать своего сына Остином?
Когда бы Милос ни заявлялся в кабину машиниста, Спидо всегда превращался в балаболку. Наверно, это происходило потому, что пока поезд был на ходу, Спидо не с кем было перекинуться словом. Бедный Милос. Он не мог выбраться из кабины и отправиться обратно в вагон-салон, пока поезд не остановится. Деваться ему было некуда, волей-неволей приходилось выслушивать излияния машиниста, и Спидо об этом прекрасно знал.
— Если б ту церковь не спихнули с рельс, — разглагольствовал Спидо, — я бы всё равно нашёл столько рельсов в сборке со шпалами, что хватило бы построить обводной путь — я же лучший искатель, я много чего находил, а потом менял на то на сё... Ведь это я выменял «Гинденбург»! Он был мой, не Мэри — но ты же об этом знаешь, да? Теперь он, наверно, ничей, плывёт себе в небе куда придётся, без пилота... Ведь что самое хорошее в дирижабле? Что ему не нужны рельсы.
Милос решил, что пора остановить поезд — дать детишкам поиграть, а заодно самому отдохнуть от Спидо.
На всех остановках — а их они делали не меньше двух в день — Милос в обязательном порядке прохаживался между играющими детишками, строя из себя Мэри. То одобрительно похлопает кого-нибудь по спине, то ещё что-нибудь в таком же роде.
— Это место, куда нас хочет привести Мэри, — всё время спрашивали они его, — оно далеко?
Он старался отвечать им так, как, по его разумению, ответила бы Мэри:
— Ни расстояние, ни время не играют для нас роли. Мы послесветы.
Такую отговорку от Мэри дети, возможно, и приняли бы, но от Милоса... Они лишь смотрели на него, словно ожидая, когда же он выскажется по существу. Вскоре ему стало ясно, что очки, которые он набрал в их мнении, столкнув с пути ту церквушку, уже успели значительно поубавиться.
При каждой остановке, неважно, длинной или короткой, Джил настаивала на «жатве». Иногда Милос разрешал, иногда нет, но если они предпринимали поход, строгий приказ всегда гласил: одна душа на каждого скинджекера.
— А давайте брать ш шобой других пошлешветов на подмогу, — предложил Лосяра.