А отбуду срок, может, даже в техникум поступлю: я ж теперь свободный человек.
— Как это — свободный?
— Ну в том смысле, что семьи у меня нет, никому я не нужный такой... замаранный...
— Зачем вы так? Ведь вы сами отказались от свиданий. И от передач.
— Ну и правильно отказался. Это ж они от жалости. Если б от любви, тогда да. А жалость, на кой черт она нужна! Это вон Косому жалость нужна. Его пожалей, погладь, он хвостом закрутит — не видел жизни. А мне жалость ни к чему.
— Опять скажу вам, Андрей Яковлевич, не совсем вы правы.
"Николай ехал и думал о Ряднове. Нет, видимо, недаром он в самом начале не поверил в его виновность. Есть в нем настоящая, русская кремневость, которая ни в обиде, ни в горе не позволяет не только терять себя, но и еще тащить других. Помогать другим ради высшей справедливости. Помогать по праву совести. Да скажи ему раньше, что у преступника может быть совесть, — он никогда бы не поверил. Преступник есть преступник, а вот Ряднов сам считает себя преступником и все-таки своей совести, своего человеческого достоинства не теряет.
Ивонина Грошев застал необыкновенно возбужденного и даже яростного — почти такого же, каким был сам Николай несколько часов назад.
— Ну как, убедился?
— В чем убедился?
— В том, что Ряднов опять вывернулся и тебе незачем сдавать экзамены?
— Петр Иванович!..
— Неприятно слушать? А неприятно думать — приятно?
— Давайте о деле.
— Читал. Вот потому и ругаюсь. Пока ты думал только о Ряднове, пока я рассуждал и прикидывал, настоящий преступник, Алексей Михайлович Рачко, одна тысяча девятьсот тридцать третьего года рождения, беспартийный и внесоюзный, бортрадист и все такое прочее, изволил смотаться. Понял?
— То есть как это — смотаться?
— Удрал-с! Понимаете, молодой человек? Пока мы играли в Шерлок Холмсов, разбирали версии, он, не будь дурак, уволился, получил деньги за неиспользованный отпуск и благополучно смотался.
— Плохо.
— Куда уж хуже... Наше начальство недовольно. Мне стыдно. А дома только и разговоров, что дочке материал на пальто куплен. Модный фасон теперь выбирают, и мне нет покоя. Пусть его моль побьет, и как можно скорее.
— Что же делать? — улыбнулся Грошев.
— «Что, что»! Искать! Опять искать! Такая уж наша жизнь: раз ошибся — десять лет ищи.