Это, безусловно, является крупным недостатком препарата, так как полностью исключает возможность его применения огромным числом людей».
— Значит, полностью исключает... — задумчиво повторил академик и опять пригладил волосы. — Иначе говоря, бессмертие только для рыжих? А что скажет Президент? Не хотел бы я быть на месте Элинвара...
Он остановился перед большим — в полтора человеческих роста — красочным портретом Великого Человека, Первого Гражданина и Пожизненного Главы Государства, занимавшим все пространство между окнами кабинета от пола до потолка.
— Значит, только для рыжих... — повторил академик и опять закружил по кабинету. — А другим что? Сам-то он каков, изобретатель?
— Рыжий до невозможности.
Академик Рин поморщился. Неосторожное сравнение привело его в дурное настроение.
— Так и следовало ожидать, — пробормотал он. — Все бескорыстные таковы. Каждый в бессмертные норовит...
Он ходил по кабинету так долго, что референт даже стал покачиваться и с тревогой ощутил неприятное шевеление в желудке, как при морской болезни.
— Откуда сведения? — спросил Рин наконец.
— От моей супруги, — с готовностью ответил референт.
Академик гневно воззрился на него. Тот понял свою ошибку и мигом разъяснил:
— Она сейчас секретарем у Элинвара. Перепечатывала его доклад для Президента и, конечно, сделала мне копию.
— Интересно было бы посмотреть на их препарат. Мне лично он бесполезен, — Рин снова провел ладонью по волосам, — но как-никак я директор Института Бессмертия.
Референт словно дожидался этих слов — он тотчас протянул на ладони небольшую ампулу, в которой перекатывались ярко-синие горошины.
— Супруга принесла, — пояснил он, увидев удивленный взгляд академика. — Их там наделали видимо-невидимо. Теперь все синие ходят.
— Это почему же? — поинтересовался Рин, с удовольствием встряхивая ампулу.
— Таково свойство препарата. Если препарат не усваивается, он кумулируется в кожных покровах, и человек постепенно синеет. Говорят, пожизненно, если всю дозу принять...
— И все равно глотают, — прошептал академик. — Надеются...