— Да-да, это естественно, ни я, ни кто другой также ничего не понимали. Но и мало кто знал об этом. Мы оба, не сговариваясь, скрывали это. По разным причинам, вероятно. А Майкл стал к тому же еще упорно избегать друзей и знакомых. При неизбежных же встречах он молчал, вопреки элементарной вежливости. Даже со мной он, против обыкновения, стал скрытным. Видимо, он что-то переживал. А через неделю после возвращения из лечебницы он вдруг за одну ночь поседел. После этой ночи он стал целыми днями писать.
— А затем, вероятно, уничтожал написанное?
— О нет! И весь последний день с утра писал.
— А какие операции перенес ваш покойный супруг?
— Первая — обычная: пересадка сердца. И, как обычно, она прошла удачно и с отличным результатом. Правда, уже после нее Майкл впал в сплин.
— Простите, а вторая операция какая?
— Операция головы. Браун констатировал острый склероз мозга.
— А в клинике были известны происшедшие у пациента после второй операции психические изменения?
— Конечно! Профессор даже предупредил меня об этих изменениях. Но только при выписке из лечебницы. А до этого меня вообще не допускали к Майклу. Я ни разу не видела его до самой выписки. Неслыханный случай.
— Да, действительно очень странно. Почему же они не допускали вас, миссис Джеффрис?
— На все мои просьбы и мольбы они твердили одно: больной перенес серьезную, тяжелую операцию, ему необходим абсолютный душевный и психический покой — ни малейших эмоций и переживаний!
— А что они сказали вам, когда вы забирали вашего супруга домой?
— А тогда Браун поговорил со мной, еще до свидания с Майклом, наедине.
— И что же он сказал вам?
— Вкратце это сводится вот к чему: первое и главное — пока ни о чем не говорить с Майклом, молча забрать его домой. Дико, не правда ли? Потому что в результате операции у него многое выпало из памяти. Он совершенно не помнит, например, свое прошлое, не знает, кто он. Представляете мое состояние?
— Безусловно. Все это крайне странно.
— Браун призвал меня к мужеству. В утешение он сказал, что в медицине таких случаев известно немало.