Да и заказов из министерства авиации они не получат. Тебе придется им помочь в этом.
— Разве вы направите меня обратно?
— Да. Именно на эту отчаянную диверсию.
Павел порывисто встал и отошел к окну. Упершись лбом в оконную раму, он глухо проговорил:
— Я не был в России восемь лет... Я не видел родного лица восемь лет... Пошлите меня лучше на фронт. Я хочу убивать их, а не играть в друзей. Я устал, черт побери!
Некоторое время Зяблов молча смотрел в спину Павла, давая ему выговориться. Но Павел смолк, и тогда Зяблов жестко произнес:
—Хорошо.
Зяблов остановился рядом и сжал локоть Павла.
— Нам не нужен фашистский «Альбатрос». Мы делаем машину, повторяю, во сто крат лучше, надежней, смертоносней... Но если тебе удастся разнести в пыль опытный образец «Альбатроса», работа над этим фашистским реактивным выродком надолго задержится, если не прекратится вообще.
— Я не школьник, Владимир Николаевич, — тихо, но упрямо проговорил Павел.
— Слушай меня внимательно. Твой «Альбатрос»...
— Мой?
— Твой «Альбатрос», рядом с которым ты сидишь, мы ссадим с неба и без твоей помощи. Но нам рано сворачивать в сторону. Ох, как рано!
Зяблов вздохнул и опустился в кресло.
В окно бил холодный утренний свет. Он огорчал и чем-то тревожил. Может быть, тем, что невысоко в небе висели серебряные от инея аэростаты или стекла были заклеены крест-накрест, и все это напоминало о том, что идет война и надо долго еще идти по ней до победы. Каких бы мук, сил и потерь это ни стоило.
Павел повернулся к Владимиру Николаевичу.
— Когда?
— Что «когда»? — переспросил Зяблов, сделав вид, что не понял.