– Не хочу возвращаться! Не хочу залетать! Не хочу доить мужиков! Хватит! Я тоже человек!
Складываю руки на груди, вновь шипя от того, что задела измученные соски и эта боль придает мне ярости.
– Смелая стала?! – Мать становится опасно спокойной. – Не хочешь подчиняться? Так вали отсюда, раз самостоятельная такая!
– Я тут живу! – Вздергиваю подбородок.
– Живет она тут! – Мама практически шипит. – Живет! На всем готовом живет, жрет, срет, одевается за мой счет и выкаблучивается. А ну!
Она ищет глазами и вдруг находит коробку с товаром, стоящую прямо в коридоре.
Мама выхватывает оттуда первый попавшийся поводок. Узкий, кожаный. И смотрит на меня, сощурившись.
– Платье сняла! – Командует она.
– Что?! – Изумляюсь я.
– Это чертово платье купила тебе я! Снимай!
– Да подавись! – Я скидываю помятое платье и кидаю в нее. А сама рвусь в свою комнату, но захлопнуть дверь не успеваю. Успеваю только уцепиться пальцами за стул, как мои голени обжигает удар.
Я пытаюсь заслониться стулом, кинуть покрывалом, но узкая полоска кожи находит меня, где бы я ни пряталась. Свистит как кнут, обжигает остро и страшно. Меня только и хватает на то, чтобы заслонять и так болящую грудь.
– Дура! Дура неблагодарная! – Мама размахивается и хлещет, но все чаще не попадает по мне, потому что начинает плакать. – Столько денег на дуру потратила! Столько денег! Чтобы нашла нормального! Родила ребеночка! Лучшую судьбу нашла! Не корячилась как я! Чтобы все было у нее, у дуры…
Последние удары совсем слабые.
Острый укол сожаления и жалости захватывает меня врасплох.
Какая бы ни была, это ведь мама… Моя мама. Мамочка…
Я всхлипываю, но тут она поднимает голову и глаза ее вновь загораются яростью.
Ох!
Я успеваю только схватить свою футболку, в которой сплю, как она вновь поднимается на ноги.
– Нет! – Я бегу в коридор, с ужасом глядя, как мамин взгляд нацеливается на железную цепь в коробке.
Впрыгиваю в сланцы и выскальзываю за дверь.
Куда я?! Куда я пойду голая и без денег и документов? В этот момент я не думаю. В этот момент я бегу, бегу, бегу…"
"Пальцы Олега гладят вспухшие следы от поводка аккуратными, почти нежными движениями, но каждое касание причиняет боль едва ли не большую, чем в тот момент, когда эти следы появились.