Словно позволяло мне хорошенько рассмотреть Нину… и проститься с ней.
Все эти годы я хотела с ней проститься.
Музыка звучала громко-громко, отдаваясь у меня в ушах болью, но я всё равно слышала, как Нина подпевала ей.
— Когда уйдём со школьного двора под звуки нестареющего вальса, учитель нас проводит до угла, и вновь — назад, и вновь ему с утра — встречай, учи и снова расставайся…"
"И я тоже начала подпевать. А потом мы танцевали, взявшись за руки, и кружились, как бешеная юла — наш любимый трюк, Нина называла это «центрифуга»… И вместе с нами кружился школьный актовый зал, сливаясь в одно большое яркое пятно, и музыка звенела, а я видела только улыбку Нины и слышала только её радостный смех…
А потом, когда всё закончилось, она сказала:
— Пойдём, я провожу тебя.
Я не стала уточнять, куда, просто взяла её за руку.
Мы спустились по лестнице и вышли из школы. Дошли до перекрёстка…
На Нине вновь была её любимая бирюзовая кофточка, джинсы и кроссовки.
— Ты будешь меня ждать?
Не знаю, почему я это спросила. Всё равно ведь знала ответ…
— Конечно, буду.
Нина улыбалась, но её улыбка уже начинала затягиваться тем самым туманом. И я сказала — быстро-быстро, пока всё не исчезло:
— Прости меня, Нин… Я так скучала… И так хотела, чтобы ты жила!
Туман затянул уже почти всё, но я по-прежнему чувствовала в своей ладони Нинины пальцы. Тёплые и сухие, словно и правда… живые.
И когда она ответила мне, голос её тоже был тёплым и совершенно живым.
— Дурочка ты, Ромашка. Я живу, пока ты меня помнишь.
Я хотела спросить — а что будет, если я забуду? — но вдруг ясно и чётко осознала: не забуду.
И неважно, сколько пройдёт лет. Там, где сейчас Нина, всё равно нет времени.
Проснулась я от настойчивого и даже навязчивого звонка в дверь. Проснулась — и охнула.
Всё тело горело и болело, в глазах песок, во рту горечь.
Физически. Но не морально.
А в дверь между тем всё звонили и звонили. Я вылезла из кровати, накинула халат и поспешила открывать. Если так звонят, может, что-то случилось? Пожар, например… Не будет нормальный человек так долго на кнопку жать…
Я угадала — человека за дверью к нормальным относить точно нельзя.
— Ну и что… — начала моя мать, но вдруг осеклась.