Пантелеевна, знать, открылась ему. Более никто не знал о том, что она уходила из дома в платье с полураспущенной шнуровкой.
— Петр, пожалуйста, — передразнил брат Анну, а потом поймал и ее вторую руку, больно сжал предплечья. — Как ты могла? Как ты могла сделать это? Ты! Как ты могла?! Неужто не понимаешь, что теперь все изменится? Как ты могла так поступить?
— Я люблю его, — вдруг сорвалось с губ Анны, и брат и сестра уставились друг на друга, явно удивленные теми словами, что были произнесены сейчас. А потом она повторила, медленно, словно пробуя эти слова на вкус.
— Нет, не понимаю, — покачал головой Петр. — Не понимаю. Ты подумала о том, что впереди не просто дивные летние денечки для полков? Что неизвестно, что ожидает его через седмицу, через месяц? Кто ведает, вернется ли он. Mort au champ d'honneur
[261]. И что тогда?
— Он вернется, он обещал, — ответила Анна. — Cela suffit
[262]. Я не желаю думать о том ныне.
— А ты вообще думала о чем-либо? — едко спросил Петр, по-прежнему не пуская ее рук.
— Да отчего ты не видишь иного? — вскипела Анна. — Отчего ты так против него? Быть может, у тебя кто другой на примете? Не князь Чаговский-Вольный ли часом? И что за долг у тебя пред ним, что ты так печешься о его персоне уж столько времени?
Она вовсе не имела в виду никаких долгов, особенно денежных, просто к слову пришлось.
— Это он сказал тебе? — прошипел он вдруг, сжимая ее предплечья с силой. — Оленин поведал о том?
— Отпусти! Ты делаешь мне больно! — Анна с трудом вырвалась из цепкой хватки брата, отступила от него на пару шагов, перепуганная его видом. Его лицо было белее полотна, глаза казались совсем темными на фоне бледности лица, ноздри раздувались.
— Это Оленин, est-ce vrai
[263]? Только он! Он и никто иной! Ведь он недавно из Москвы…
— Прекрати! Андрей ничего не говорил мне о тебе. Никогда. Ни единого слова! Как ты можешь оскорблять его подобными подозрениями? Он слишком благороден для того, — отрезала Анна резко и нахмурилась, когда Петр вдруг зло расхохотался в голос.
— Un coup frapp'e droit au but, ma chere!
[264]— а потом зааплодировал, ставя ее в тупик своими словами и резким злым смехом.