— Я не холоп, барыня любезнейшая, я земельный крестьянин, — тихо проговорил тот, не поднимая глаз. — Посевы мои близ тракта. Их пехом уходящие вытоптали вчистую, а телеги разбили землю вконец. А у меня ребятишек пятеро да жена брюхатая, — при этих словах графиня шикнула на него, покосившись на Анну, и крестьянин еще больше сжался. — Мне бы монет аль бумажных раздобыть хоть как. Вот и вызвался… чего ж, думаю, Федор Потапович, хорошим людям не подсобить-то?
— Получишь, Федор Потапович, серебром, коли все будет так, как обещался.
Крестьянин испуганно закивал головой и стал креститься, клянясь именем Божьим и спасением своей души, что не обманет барыню, но графиня уже откинулась назад, в глубину кареты, подавая знак стремянному оттолкнуть того и закрыть дверцу дормеза.
— Ну, с Богом, мои милые, — прошептала она своим спутницам, когда карета тронулась с места, раскачиваясь из стороны в сторону, стала разворачиваться, чтобы съехать с тракта.
Ехали, по мнению графини, очень медленно, о чем она ругала беспрестанно кучера в голос, стучала ему в стенку кареты тростью, грозилась выпороть нынче ж вечером, если не прибавят лошади. А тот и поделать ничего не мог — дорога, по которой вел крестьянин, была неразъезженной, заросшей травой, вся в неровностях.
Марья Афанасьевна, разумеется, понимала это, но, когда встали на ночной отдых, от души побранила кучера за нерасторопность и медлительность, даже ударила пару раз по спине тростью, выпуская свой гнев и тревогу таким образом. Она ясно слышала отдаленные раскаты грозы вдалеке, что доносились с той стороны, откуда они выехали, и опасалась, что это вовсе не природа бушует над Гжатском и окрестностями.
Едва стали опускаться сумерки, как небеса разверзлись, и на землю и путников пролился стеной холодный ливень, заставляя стремянных и кучеров кутаться плотнее в плащи, пытаться укрыться от дождя в наспех сложенном шалаше из еловых лап, которые они нарубили в ближайшем лесу.