Мадам Элиза, разумеется, была против выбранного платья. Увидев, вырез она и вовсе лишилась дара речи на пару минут, только сверкала яростно глазами на девиц, что сели чинно на постель перед ней рядышком друг с другом.
— O mon Dieu! Ну, отчего бы не быть богинями, пастушками или другими благонравными девицами? — горячилась она. — Отчего бы не ими? Почему одна желает для себя наряд soubrette
[58], а другая наряд… наряд… иной маски! Вон Катиш — премилая Психея. Отчего?
— О ma chere madam, — нежно проговорила Аннет, обнимая мадам Элизу.
— Pour cela non!
[59]Non, Annett! Не арап! — вскричала мадам Элиза и рассмеялась вслед за девушками, вспоминая, как надолго потеряла в прошлые Святки дар речи, увидев, в какой маске она повезет Анну в визиты.
Анна долго стояла перед зеркалом, когда Глаша завязала шнуровку платья, когда помогла ей натянуть белый парик с искусственными цветами и россыпью жемчуга в локонах, уложенных в высокую прическу. Платье было таким узким, что сорочка под ним топорщилась некрасиво, ложилась складками, да и самой Анне тогда казалось, что ворот душит ее. «Ну, мадам уже выбрала простыню, в которую завернет тебя?», всплыли в голове ироничные слова Петра. И Анна переменила тут же решение под возглас Глаши, что та не сумела сдержать.
Ныне платье сидело как влитое, обтягивая тонкий стан, как перчатка, поднимая вверх грудь, привлекательно округляя ее. Низкий вырез обнажал не только грудь и плечи, но и часть спины — неприятно холодило между лопаток. Или это был страх? О Господи, как она может…?! Даже газовый эшарп, наброшенный на обнаженную кожу не скрывал, а наоборот, казалось, давал некий намек, будоражил воображение.