— Fraulein Helena, Herr Sturmfuhrer говорить ты, — повторил, коверкая слова, пожилой денщик и для верности аккуратно взял двумя пальцами локоть Лены и чуть подтолкнул ее в сторону комнат офицера.
— Хорошо, — ответила Лена, давая Йенсу знать этим самым знакомым всем немцам в городе словом, что поняла его.
— Карашо! — с готовностью кивнул тот и быстро убрал пальцы с ее локтя, будто разгадав ее неприязнь к этому жесту. Он был внимательным и заботливым по отношению к ней с матерью, этот добродушный немец. Но Лена не могла к нему относиться иначе, чем к остальным.
Лена обернулась на маму прежде, чем затворить дверь комнаты. Показались ли ей слезы в глазах Татьяны Георгиевны? Или это была всего лишь игра света на лице матери? Быть может, время взяло свое, как когда-то сказал доктор, и мама возвращалась постепенно к ней из призрачного мира, в котором пребывала долгие месяцы?
На какой-то миг эта мысль принесла воодушевление и мимолетную вспышку радостной надежды.
Новый хозяин комнат Дементьевых стоял у окна и курил в открытую форточку. Не обернулся на звук шагов и легкий шелест платья, когда Лена ступила в комнату и замерла у самого порога. Ее сердце колотилось как бешеное.
Но он молчал. И Лена опустила голову, стала разглядывать половицы. Лишь бы не думать о том, что когда-то жила в этой самой комнате.
— Hast du Hunger? Nimmst du dich, was du mochtest.[8]
Лена вздрогнула от неожиданности, когда Ротбауэр заговорил спустя некоторое время.