И тащить за собой захлебывающуюся плачем Люшу, ставшую вдруг такой неповоротливой. Наверное, надо было бы поднять ее на руки. Но Валюша была уже совсем большая и такая тяжелая. Лена с ее неполными пятьюдесятью килограммами едва ли пронесла бы племянницу и пару шагов…
Лея потерялась первой. Только-только она бежала рядом с Леной, и вот Лена уже не видит краем глаза ее силуэт рядом. Только протяжный вой Люши да ее маленькое запястье в крепкой хватке подсказывало Лене, что племянница по-прежнему рядом.
Что ей делать сейчас? Лечь в колосья, которые цеплялись за тонкий шифон летнего платья, мешая бежать? Спрятаться в их невысокой зелени вместе с Люшей? Или бежать дальше, пытаясь убежать от этих страшных разрывов и махин самолетов? Почему никто и никогда не учил их, что нужно делать, если бомбежка застала тебя прямо в поле? Почему никто не говорил, что это так страшно?!
«Та-та-та-та-та!» — застучало где-то справа громко, усиливая панику Лены.
«Моя нога! щиколотка!» Страх никогда больше не танцевать почему-то пришел первым, заставляя ощупать наспех ногу, чтобы проверить целостность кости. За что Лена будет казнить себя еще долгое время после этого. Как можно было думать об этом в те минуты? Как можно было быть такой эгоисткой? И только после этих коротких секунд, после того, как убедилась, что нога цела, в голове забилась мысль о том, что она потеряла Люшу, всего на мгновение выпустив ее маленькое запястье из своей руки…
Еще долго Лене будет сниться тот страшный день.
Война для Лены началась не двадцать второго июня. Война для нее началась именно тогда, три дня спустя, на том поле ржи, окрасившемся в алый цвет крови всего за двадцать три минуты.
Двадцать три минуты, навсегда изменившие всю ее жизнь.