И ненормального какого-то куража.
— Эй… Что не так? Ты скажи, потому что я ни за что не угадаю.
— Ничего. Все в порядке, — ответил парень и снова врубил стрелялки.
— Ты на меня обиделся? Я что-то не так сделал? — продолжал выпытывать Связерский.
— Нет! Все ок. Говорю же…
— Ладно. Раз ты говоришь…
— Говорю, — подтвердил Марк, отчаянно давя на кнопки. Не помогло. Его все же убили. — Дерьмо, — выругался ребенок, вырубая телевизор к чертовой матери.
— Не пойму, чей это автограф? — решил сменить тему Связерский, проведя ногтем по куску вулканической резины.
Марк сглотнул.
— А ты не узнаешь?
— Не-а? Кто-то из местных звезд?
— Ага… Что-то типа… А как тебе мой Мак?
— Хороший компьютер… Последняя модель? Недавно купили?
— На день рождения… ты… подарил, — сглотнув гигантский ком, прохрипел Марик, глядя прямо в глаза отца. В ушах противно зашумело. Как будто лопался лед. Или, может, это весь его мир трещал по швам? Хрен его знает.
— Марк…
— Ты ведь ни черта мне не дарил…
Он даже не спрашивал — он утверждал.
— Я…
— Не дарил? Ведь так… И не писал всех тех поганых писем…
Марк опустился на стул и зарылся пальцами в волосы, которые все забывал подстричь несмотря на неоднократные напоминания матери.
— Марк, — как попугай повторил Связерский, медленно двигаясь в его направлении. Так медленно, будто бы его сын был бомбой с часовым механизмом, а он сам — сапером.
— Зачем… Кто это делал? Твой агент? Кому ты это поручил? — глаза мальчика бегали, он был потрясен. Просто раздавлен происходящим.
— Все не так, как кажется, Марик, послушай!
Богдан понятия не имел, как ему быть? Что говорить и как оправдываться.
— Не хочу. Убирайся!
— Давай поговорим, Марк, я знаю, что вел себя как мудак, мне очень жаль… мне так жаль, Марик!
— Поплачь еще, — фыркнул зло парень.
Богдан захлопнул рот, понимая, что ничего не добьется своими словами. Больше всего сейчас ему хотелось сбежать. От волны ненависти, исходящей от сына, который еще совсем недавно смотрел на него с таким восхищением! Но он заставил себя остаться. И даже взгляда не отвел, хотя смотреть в глаза Марка, видя в них отражение собственной подлости — было непросто.
— Я не буду плакать. Потому что это ничего не даст.