Да не дрожи ты, я не ем девиц на завтрак!
— Только на ужин, — не удержалась я от дерзости.
Все лучше, чем замереть от прикосновений и думать о том, что в его руках мои кажутся такими маленькими.
— Разве что некоторых, чересчур языкастых. Расслабься…
… и получай удовольствие, словно наяву услышала я. Залилась краской в бессчетный раз. Кажется, зря я не взяла с собой белила. Я ими почти не пользовалась, да и в монастыре подобные вещи вовсе ни к чему, но как иначе скрыть предательский румянец? Что же со мной творится, ведь я почти не знаю этого человека, почему он так на меня действует?
— Расслабь кисти, — негромко повторил он.
От его рук словно исходило тепло, проникало сквозь мои ладони и собиралось между ними упругим комом.
— Нужно какое-то конкретное воспоминание?
— Что угодно, что вызывает у тебя сильные чувства.
«Теперь нам всем остается только молить Господа, чтобы в монастыре ты смогла отрешиться от мирского и спасти свою душу», — всплыло в голове. Я поежилась, словно снова оказалась там, дома, рядом с отцом. Сильные чувства. Какими они должны быть между выросшим ребенком и родителями? Любовь? Благоговение? Я искала их в себе, а находила совсем другое.
Страх. Беспомощность. Отчаяние. «Женский ум не способен понять!» — и я перестала даже пытаться объяснить.
Между моих ладоней появился серебристый шарик. Миг — и на мое запястье села сойка.
— Сойка, надо же, — протянул Генри.
— Разве это что-то значит?
— Значит. Потом расскажу. Погладь ее и скажи своим пару слов. Вообще-то само явление вестника должно бы убедить твоих родителей в том, что ты у меня, но иногда упрямство идет впереди разума.
А еще говорит, что он едва знает моего отца! Но что же мне сказать?
— Здравствуй, отец. — А следом вырвалось само: — Мама, я люблю тебя. Не плачь, все обойдется. Меня никто не обидел, капитан добр ко мне. Мам, все будет хорошо.