Моя гениальная подруга

Он выкрикивал оскорбления, смысла которых мы, не зная деталей, не понимали. Бар «Солара», орал он, это пристанище бандюг из Каморры и гнездо контрабандистов, там подбивают народ голосовать за монархистов из «Звезды и короны», а деньги, на которые Стефано расширяет колбасную лавку, его отец заработал на черном рынке. Дон Акилле, продолжал бушевать он, шпионил в пользу фашистов. «Правильно папа его убил! – вопил он. – Я их всех перережу, и Солару, и его сынков, а потом прибью Стефано и всю его родню!» Под конец он повернулся к Лиле и выкрикнул, будто самое главное приберег напоследок: «А ты еще танцевала с этой мразью!»

От злости у него на миг перехватило дыхание, и тогда вступил уже Антонио.

Он не даст Паскуале убить Солара, орал он, он сам всех их прикончит за то, что они сделали с Адой. Ада заплакала. Кармела, не сдержавшись, тоже разрыдалась. Только Энцо пытался всех образумить. «Поздно уже, пошли отсюда», – предложил он. Но Паскуале с Антонио велели ему заткнуться. Они сказали, что дождутся братьев Солара и разберутся с ними. «Ну, тогда и я с вами», – кивнул Энцо. Тут я тоже заревела, а мгновение спустя, к моему изумлению, залилась слезами и Лила. Я раньше никогда не видела ее плачущей. Никогда.

Мы рыдали уже в четыре голоса, но Паскуале остыл не раньше, чем увидел, что плачет Лила. «Ладно, хорош, – буркнул он. – Пошли. Солара вломлю в следующий раз». Не успел он договорить, как мы с Лилой с обеих сторон подхватили его под руки и увели.

По пути мы на чем свет стоит кляли Солара и старательно убеждали Паскуале плюнуть на них, потому что они его не стоят. Чуть погодя Лила вытерла слезы тыльной стороной ладони и спросила:

– Что это за фашисты, Паска́? И кто такие монархисты? И при чем тут черный рынок?

17Мне трудно сказать, как Лила отнеслась к тому, что услышала от Паскуале, – я боюсь ошибиться, потому что на меня его слова не произвели в тот вечер особого впечатления.

Как бы то ни было, до самого конца лета она беспрестанно возвращалась к своей излюбленной теме и надоела мне с ней до невозможности. Сегодня я сформулировала бы ее основную мысль так: за каждым человеческим словом, чувством и поступком стоит тяга к преступлению, будущему или уже совершенному.

Конечно, она выражала ее другими словами. Но главное, ее охватила настоящая мания разоблачений.