У немцев ничего даром не пропадало, рачительная нация. Отойди, ты мне свет загораживаешь, не вижу кнопок. Да не дрожи, все давно мертвые. Живых бояться надо, а эти тебе уже ничего не сделают.
Меня начинает бить дрожь. Я догадываюсь,
чтотам – куча тел расстрелянных, которые за столько лет не истлели.
– Игорь, бежим отсюда!
– Не получится. Идти долго, они услышат плеск.
Да, мы брели по болоту минут сорок, нащупывая путь. И шли громко, медленно, рассчитывать, что обратная дорога будет легче и займет меньше времени, нечего.
– И что делать?
– Сиди тихо. Они уйдут, и тогда мы…"
"Страшный крик разорвал тишину, прокатился эхом под бетонными сводами – и стих. Затем грохнул выстрел, что-то упало с металлическим лязгом, потом раздался глухой стук, как будто человеческое тело рухнуло на пол.
– Идем. – Игорь вынимает из рюкзака лопатку и эсэсовский нож, найденный в Ракитном, и делает шаг в сторону открытых ворот. – Ты тоже возьми лопатку.
– Зачем?
– Ань, мы никогда себе не простим, если не пойдем сейчас туда.
– А пойдем – тоже пожалеем.
– Если жалеть придется в любом случае, то пусть хоть польза какая-то будет.
Конечно, он прав, но мне все равно не хочется лезть в бункер. Я боюсь того, что могу там увидеть, боюсь старика. Я хочу домой, в бабушкин двор, заросший травой и вишняком, с качелями и колодцем. Все это кажется мне страшно далеким, почти нереальным. Так странно, что каких-то три часа назад мы были там, и я тискала толстого рыжего кота Мурзика, бабушка мыла банки для консервации, а дедушка собирался идти за травой для кроликов. Вот так иногда меняется жизнь – за какие-то минуты становится другой, безвозвратно и страшно.
– Ань, если не хочешь, оставайся здесь. Я понимаю, ты все-таки… девочка. Что вынесу – поделим пополам, по-честному.
– Не мели ерунды! Собрались, значит, пойдем. Выдумал тоже – девочка…
Мало ли что может случиться, что я тогда стану делать? Нет, вдвоем влипли в эту историю, значит, так тому и быть.
– Ты уверена?
– До вечера тут рассиживаться станем? Идем.
Мы ступаем на бетонную дорожку.