Но если она плачет, я сожгу этот мир к собачьим чертям.
— Я запрещаю тебе думать о чём-то плохом, ты меня услышала?
— Да.
Со стороны может показаться, что я просто её успокаиваю, но я собираюсь уничтожить все её внутренние терзания. Первым делом, когда я переступил порог этой больнице, я потребовал позвать главного врача и дал ему понять, что я разнесу это место по кирпичикам, если только мой тесть не придёт в себя. И чёрт возьми, я так и сделаю. Я не позволю ничему причинить Полине боль.
Но вся эта атмосфера её убивает.
Некоторые из персонала выходят из палаты. Главврач подходит и смотрит на меня прямо из-за спины Полины, поправляя двумя пальцами очки на пересице. Взглядом я показываю ему, чтобы он подождал, на что он кивает.
— Малыш, сходи и возьми себе что-нибудь в автомате. Чай, например.
— Я не хочу.
— Тогда возьми мне кофе. Мне нужно поговорить с врачом.
Она неуверенно поворачивается, отстраняясь от меня, когда я всё ещё держу её за талию. Мне невыносимо отпускать её, но я должен первым услышать о состоянии её отца, я должен подготовиться, прежде чем она услышит что-то неутешительное.
Полина не устраивает истерик, не требует остаться здесь и слышать весь разговор. Она отходит на несколько сантиметров и берёт портмоне, которое я достаю из кармана и протягиваю ей.
— Когда он придёт в себя? Только говорите человеческим языком, без терминологии, чтобы я не расшифровывал каждое слово.
— Если всё будет хорошо… — откашливается он, постоянно поглядывая в папку с бумагами и избегая моего взгляда.
— Что значит «если всё будет хорошо»? — перебиваю я.
— Станислав Юрьевич, поверьте, мы сделали и будем делать всё возможное…
— Мне нужно, чтобы вы делали всё невозможное.
— Да, так и будет, — подтверждает он. — К сожалению, последствия непредсказуемы. Точно мы не можем сказать, когда он начнется — день, два или больше, учитывая слабое сердце и брадикардию. Главное сейчас нормализовать его замедленный пульс.
— Значит, вы нормализуете его замедленный пульс.