Хорошо, что он лежит спиной к альфе, Юнги не позволит ему увидеть его состояние. Омега устал. Так, как никогда до этого. Устал от борьбы с собой, от борьбы с альфой, от вечной борьбы дожить день до конца: лишь бы дотянуть до следующего, лишь бы положить голову на подушку, а потом заново, начать все снова, и все часы в сутках уговаривать себя не сломаться. Хотя хочется. Хочется расслабиться, отпустить себя, позволить этим стягивающим и удерживающим его чем-то целым узлам лопнуть, и растечься по полу кровавым месивом пропитанным болью.
Юнги даже начинает нравиться тут, за решеткой. Можно лежать весь день, никого не видеть, не слышать, не иметь связей с внешним миром и тихо угасать. Раньше Мин боялся одиночества, бежал туда, где люди, а сейчас одиночество превратилось в верного друга, с которым можно не лгать, не притворяться и не скрывать своих чувств. Намджун, правда, продлиться одиночеству не позволил.
Снова пришел и снова вырывает Юнги из его объятий.
Мин сглатывает комок в горле, еще больше вжимается в стену и, стараясь не выдавать дрожь в голосе, говорит:
— Я бы тебе похлопал, вот только сил нет. Отличный был ход, я оценил. Каждый раз, когда я думаю, что ты больше уже не извратишься, ты меня удивляешь.
— Тебя.
Намджун даже не задумывается, а Юнги больно кусает губу и часто-часто моргает, лишь бы не разрыдаться и не затопить все вокруг своими слезами. От каждого слова альфы хочется биться головой о стену и наконец пробить ее уже. Борьба внутри омеги вот-вот дойдет до пика, и его разнесет, тогда Юнги точно не соберет себя воедино.
Но Намджуну этого мало, он добивает:"
"— Я не могу без тебя.