Как раз когда Олог определился, чего именно хочет, кроме лепёшек, человек выпрямился и оказался не хозяином, а хозяйкой.
— Чего изволите? — спросила она как-то с хитрецой и приосанившись.
Женщина была помладше его, но не намного, кругленькая, в ярком платке, накрученном в высокий тюрбан с блестящей брошкой. В жаре лавки она пренебрегла дилем и стояла в одной рубашке — ну и, надо думать, юбке, хотя Олог за прилавком не видел. Летний загар с женщины ещё не отмылся — Олог заметил, что в морщинках около глаз кожа оставалась светлой, хотя лицо хозяйки напоминало цветом хорошо пропечённый пирожок.
— Всего, — выпалил Олог, растерявшись. — То есть, ореховых лепёшек и медовые гнёзда.
— Чаю? — предложила женщина.
— Да я домой…
— Остынет же всё! — фыркнула хозяйка, уже доставая пиалу и чайник. Довольно маленькую пиалу. Олог огляделся и заметил сбоку от прилавка небольшой низкий диван с широкими твёрдыми подлокотниками вместо столика. — Шубу вон туда повесить можно.
Олог не любил спорить без большой нужды, а при мысли о горячих, с пылу с жару лепёшках быстро сдался.
— Так поздно работаете, — заметил Олог, который терпеть не мог светские беседы, но чувствовал, что молчать некрасиво. — Как муж-то допускает?..
Сказал и прикусил язык: был бы у неё муж, она бы не работала не только так поздно, но и вообще.
— А я его выгнала, — легко отмахнулась она. Олог чуть лепёшку мимо рта не пронёс.
— Куда? — спросил он, как будто это было важно.
— Да на все четыре стороны, — пожала плечами та. — Ещё о прошлом годе. Надоел, собака, глодал меня, как мозговую кость!
Олог пытался осмыслить то, что услышал. Нет, нововведения нововведениями, но чтобы жена мужа выгнала, а сама осталась в лавке?
— Вы простите, — неуклюже сказал он, понимая, что должен заткнуться и свалить, но не находя сил сквозь хмель сдержать любопытство, — я путешественник… Это… Из прошлого.
— А-а, — хозяйка слово обрадовалась вопросу. — Так-то не очень обычное, но на день рождения Хотон-хон можно. Каждый раз теперь как её день, так мужики трепещут, за два месяца уже лебезить начинают, только что не пляшут под окнами. Боятся, чтобы не выгнали.