Пока маленькая служанка рассказывала тихим голосом о своей жизни, он думал о другой женщине, умершей, о той, что отдыхала, набальзамированная и размалеванная, в своем гробу со стеклом в хранилище часовни. Думал о роковой судьбе этой женщины, вышедшей из народа, так же как и Джузеппина, и ставшей после триумфальной жизни принципом, идеей, силой, которая могла и через десять лет после ее смерти изменить политическую карту одного из континентов. В возрасте Джузеппины она была, вероятно, очень похожа на нее — только что блондинка.
— С тобой это — как будто купаешься утром в море,— продолжала Джузеппина,— как будто солнце высушивает воду на коже.
Теперь мысли Гунтера сосредоточились на диктаторе в отставке, президенте, стареющем в своем мадридском дворце. Вспоминает ли он еще о Мерседес? Помнит ли о светловолосой мадонне, вместе с которой он так часто слышал оглушительный рев толпы под балконом президентского дворца? А если да, то о ком? О восхитительной девушке-блондинке в ее двадцать лет или об этом раскрашенном лице с восковой улыбкой для вечности?
— Восковой.
— Любовь моя, что происходит? — с беспокойством спросила девушка.
— Ничего, спи! — резко ответил Гунтер.
Он спрыгнул с кровати и отправился будить Бассовича, который спал сном праведника.
— Пошли!
— Куда это? — зевнул Бассович.
— Посмотрим на мумию.
— Зачем?
— У меня есть идея.
Бассович одевался, недовольно ворча.
— Что это на тебя нашло? — спросил Бассович.— Она внутри, мы это знаем!
— Помоги! — коротко сказал Гунтер.
Бассович вздохнул, пожал плечами и в свою очередь начал орудовать ножом. Шесть болтов были вынуты, крышка положена на пол. Обнажился второй гроб, со вставленным стеклом, за которым улыбалось фарфоровое лицо, в обрамлении знаменитых светлых волос, с закрытыми глазами.
— Итак?— спросил Коста.
Прижав фонарь к стеклу, Гунтер разглядывал это лицо. Потом что-то проворчал и принялся освобождать крышку от серебряных болтов.
— Это еще зачем? — спросил Коста.
— Увидишь!
— Хорошо!
Бассович стал помогать ему. Вторая крышка потихоньку поддалась. Изнутри гроб был выложен белым шелком. Оба нагнулись.