Ибрисам бежала по проходу, который непрерывно изгибался и поворачивал; Дориан здоровой рукой цеплялся за луку седла. Кровожадные крики турок стихали вдали.
Проход в скалах тянулся на милю — здесь залегал слой более мягкой породы, за многие тысячелетия размытый дождями. Едва преследователи остались позади, Ибрисам перешла на ровную рысь, быстро покрывая расстояние; за этот аллюр она и получила прозвище Шелковый Ветер.
От жажды, усталости и боли Дориан впал в оцепенение. Стены прохода, уходящие назад словно в бесконечность, еще больше гипнотизировали его.
Он наконец заметил, что Ибрисам идет с трудом, но и сам едва держался в седле. Чтобы спешиться и осмотреть ее, требовалось слишком большое усилие.
Он снова задремал, а когда пришел в себя, они вышли из дальнего конца прохода и оказались на открытых землях племени авамир.
Ночь была ледяной — резкий контраст с жарким днем. Кровь и пот, вымочившие одежду, замерзли, и стало еще холоднее; Дориан дрожал, у него кружилась голова.
Ибрисам двигалась под ним необычно: слишком коротким шагом, изогнув спину. Наконец Дориан собрал все силы и решимость, чтобы остановить верблюдицу и заняться ею.
Проверил мех с водой, висевший у нее на холке, и обнаружил, что зловонной воды из Гхайл-я-Ямин осталось меньше галлона.
Он сразу увидел, что Ибрисам сзади мокрая и блестит в лунном свете; он увидел также, что верблюдица обильно испражняется. Испражнения жидкие и окрашены кровью. Дориана охватило отчаяние. Забыв про свои раны и боль, он прощупал ее скользкие влажные бока, но когда коснулся брюха сразу за задними ногами, Ибрисам негромко застонала; Дориан увидел, что его рука в крови.
Копье турка пробило верблюдице живот и глубоко вонзилось во внутренности. Ибрисам получила смертельную рану, и то, что она несла Дориана так долго, было чудом любви и самоотверженности. Дориан был так слаб, так опечален, что по его щекам покатились слезы. Отвязав кожаное ведро, он наполнил его остатками воды из меха.
Выпил полпинты горькой жидкости и опустился на колени перед головой Ибрисам.