Вам повезло, у нас нет образцов почвы, какой она была до вашего вмешательства.
— Какого ещё вмешательства? — Аж в глазах темно.
— До вашего пользования землёй, ну и пожара, конечно. А так как земли «до» у нас нет, сравнивать приходится с образцами почв с соседних участков.
— Ирина Игоревна, вы лучше экспертизу обгоревших ульев проведите и найдите доказательства поджога! — Кидаюсь на женщину, но Максим меня вовремя ловит за талию, пытаясь успокоить.
Оттягивает от неё к себе.
— Если вы раскаялись в содеянном и согласны с решением об изъятии, то участок может быть продан с публичных торгов.
— Да вы что?! — Мои глаза округляются до размеров чайных блюдец. — Совсем с ума сошли там, что ли? Я там, по-вашему, что? Химлабораторию со сливом отходов держала?
— Вы, пожалуйста, не психуйте. Надо разбираться. Нарушение нарушению рознь. Надо сказать, что небрежное отношение к правоустанавливающим документам — обычная практика в нашей местности.
— Это тут при чём?! При чём тут мои документы, вы же говорите, будто я землю испортила.
— Ксения Владимировна, вы поймите, государство всегда на вашей стороне. — Отходит к калитке. — Но если вы совершили преступление и ваше имущество подлежит конфискации, то ваш земельный участок могут изъять.
А я не могу спокойно, я так глубоко дышу, будто у меня приступ астмы во время тахикардии.
— Да сколько же можно надо мной издеваться?! — вспыхиваю по новой. — Вы же сама женщина, мать, вы же знаете, что я не какая-то там алкашка или тунеядка и дети для меня смысл жизни.
— Ксения, я выполняю предписание и действую по закону. К нам поступил сигнал, и мы должны разобраться. Про детей речь не идёт. Речь идёт о вашем участке, на котором вы устроили пожар.
— Да не устраивала я пожар! Господи!
— Не богохульствуйте, пожалуйста, я человек верующий, мне неприятно.
— Но как же так?
— Если мы выкорчуем борщевик и заплатим штраф, вы от нас отстанете? — спокойно, в отличие от меня, спрашивает Дубовский.
— Нет.