Захочешь дом – подарит дом! Или наряды… или драгоценности… – Модеста набросила на плечи отрез шелка. – Главное, не теряться. Царь щедр…
– А ты его видела?
Модеста фыркнула: естественно, она видела молодого царя! И, признаться, впечатления он на нее не произвел. Вот Лефорт – дело иное, и человек солидный, и держится соответствующе. Он степенен, нетороплив и манерами обладает самыми приятными. Что до царя, то он показался Модесте мальчишкой-переростком, излишне худым, дерганым и каким-то… диким.
– Какая разница, – отмахнулась Модеста. – Настанет твой черед, так еще насмотришься.
Она оглядела сестрицу, думая, что уж этой-то тихоне ни в жизнь не привлечь царское внимание, а если он и глянет на нее – все же Аннушка красива, пусть не умеет эту красоту подать, – то вскоре забудет, заскучает рядом с нею.
Лучше бы Лефорт Модестой занялся, уж она-то не растерялась бы!
И тем обиднее было ей слышать матушкины причитания.
– Анхен, держи спину прямо, – теперь все матушкино внимание было целиком отдано одной дочери. – И не суетись! Не трогай лицо, от этого кожа жирной становится… Анхен, нельзя расставлять локти… и не горбись…
Аннушке порою хотелось сбежать и от наставлений матери, столь назойливых, что даже когда Матильда все же отступалась от дочери, то высокий строгий голос ее продолжал звучать в ушах девушки.
И от портних.
И от Лефорта, который захаживал к ним ежедневно, наблюдая за тем, чтобы выделенные им деньги тратились по назначению, а не оседали в бездонных карманах Матильды.
Та гостю радовалась, но радость эта была чрезмерно бурной, чтобы можно было поверить в ее искренность.
С Аннушкой Лефорт был ласков и терпелив.
– Не бойся, – приговаривал он. – Все, что от тебя пока требуется, – быть собой. Улыбнись. У тебя очаровательная улыбка…
И как бы Аннушка ни желала оттянуть неизбежное, но наступил день, когда ей велели собираться.