Удачно ли?
Анна не думала об этом.
Скучно ей. Тяжко.
И стучит Анна кучеру, машет, чтоб ехал быстрей.
Пушки, корабли, крепости… не женского это ума дело…
На площади кони замедлили шаг, и к карете Анны потянулись купцы, те, что поплоше, но с товарами. Трясли отрезами тканей, отпихивая один одного, совали в окошко, умоляя пощупать, оценить, глядели на Анну, часто моргая, крестясь и божась, что товар их – наилучший…
Когда и как в карете объявилась старушонка, Анна не заметила. Должно быть, эта женщина, сухонькая, обряженная в черные лохмотья, однако – при всем том – чистая, просто взяла и возникла в экипаже.
– Не кричи! Не желаю я тебе зла, девка.
У нее было гладенькое личико, детское, блестящее, точно маслом намазанное, с пухлыми щечками и вздернутым носиком, под которым пробивались черные волоски. И только морщины вокруг глаз – серых, ясных – выдавали возраст да еще, пожалуй, сами глаза.
– Ты кто? – Анна быстро справилась со страхом, не закричала, призывая на помощь. Незваная гостья пробудила в ней любопытство.
– Человек божий, – усмехнувшись, ответила старушка. – По миру хожу, на людей гляжу… тебя вот увидела, думаю, дай подойду поближе, нагляжусь на красоту этакую.
Подбородок у нее кругленький, и бровки аккуратные, прорисованные. А нижняя губа оттопыривается и влажно поблескивает – оттого, что старушка часто-часто по ней языком проводит.
– Томно тебе? – спросила старушка и, протянув цепкую ручонку, ухватилась за платье Анны, помяла ткань в пальцах и выпустила. – Все-то ты имеешь, да ничего не желаешь, верно?
Анна кивнула.
– Тело в бархатах ходит, ест с золота, с серебра, досыта, а душа – голодна… накорми душу, красавица, а то хуже будет, – в этих словах Анне почудилась угроза. Но нет, приветливо улыбается гостья.
– Как?
Анна и накормила бы, все бы сделала, лишь бы покой обрести.
– А хочешь, я тебе погадаю? – Из черных юбок старуха достала колоду карт, не таких, которыми Анна изредка баловалась.
Сжалось сердце: запретной была ворожба. И ворожей, ежели случалось их найти, судили судом скорым, а смерть их и вовсе лютой была.
– Боишься? – блеснули в полутьме старушечьи злые глаза. – А и бойся, так оно вернее. Страх людей останавливает! Только не потребую я с тебя души и платы тоже.