— Ты где предпочтешь отужинать? — интересовался гостеприимно Власов. — В кухне, гостиной или на веранде?
— Не знаю.
— Тогда иди выбери, где тебе больше нравится. А я тут пока разберусь, что мы имеем предложить даме на ужин.
Дарья, теперь уж не спеша, вернулась в гостиную, осмотрелась. Дом внутри был выкрашен белой краской, что создавало ощущение некоей прозрачности, легкости, что ли. Большой, длинный стол из цельного куска полированного дерева стоял вдоль трех огромных витражных окон почти во всю стену.
Она подошла к окну, взялась за ручку рамы, и неожиданно всплыло воспоминание о других соснах и этом дурманящем смолистом запахе там, в высокогорной итальянской деревушке. И в голове у Дашки тихо зазвучала многоголосная баллада…
— И что ты выбрала? — специально понижая голос, чтобы не напугать в очередной раз, спросил у нее за спиной Власов.
"Дашка повернулась от окна и сделала тактическую ошибку, или — бог знает — тактическую правильность, посмотрела Власову в глаза еще звучащей внутри, затихающей балладой.
А он услышал это печальное многоголосие в ней.
Притянул Дашку к себе, не выпуская ее «поющего» итальянского взгляда, подхватил под мышки, усадил на край стола.
Притянул еще ближе, обняв за талию, и поцеловал.
Никакой страсти, обжигающей силы и напора! Никакого выпущенного на свободу несдерживаемого уже желания!
Неторопливый, глубокий, сводящий с ума нежностью поцелуй!
Дашка плыла, плыла в этой непереносимой глубокой нежности — нежности за гранью!
Она оглохла, ослепла и разучилась думать, погружаясь глубже и глубже в пронизанную горячими лучами солнца синюю, плотную, как морская вода, колыбель нежности.
А он целовал, целовал, целовал, изливая на нее всю нежность мира и помогая идти туда, куда неосознанно она звала их обоих.