– Что, чмо, рыло давно тебе не зенковывали? Отфрезерую хлебало-то!
– Что ты ему сказал по-татарски?
– Почему по-татарски? – удивился Коля. – Я по-русски сказал. – Взяв мегафон, Коля добавил: – Не сусоль? По всей морде-то?
– Теперь-то понятно! – обрадовался Афанасич. – Предупреждай, когда по-русски, – добавил дед. – По-нашему-то я понимаю.
Татары, изумленные громкостью ответных реплик, нервно заерзали в седлах… Они явно не поняли смысла ответа…
– Хорошая штука! – восхитился Глухарь, указывая на мегафон. – Я неплохо слышать стал.
– Буду уезжать – жене твоей подарю! – пообещал Коля.
Брови Глухаря взлетели вверх от невиданной щедрости иноземного князя…
– А теперь по-татарски! – предупредил Коля и выдал в микрофон мегафона довольно витиеватую монгольскую фразу…
Татар словно током ударило. Они взвились, подняв коней на дыбы.
Коля добавил еще…
– Ох, как их забрало! – изумился Афанасич. – Что ответил-то?
– Я сообщил им, что сопротивление бесполезно, что двести шестая часть вторая из УК моей юности, злостное хулиганство, – прямо для них, мне кажется, писана… И еще я приказал им немедленно спешиться и, сложив оружие, сдаться без боя.
– Врет, – шепнул Жбан Шилу. – Я понял, что он им сказал…
– Я тоже, – кивнул Шило. – Вместе ж обучались, когда с купцами до Астрахани бегали…
– Нам-то переведи! – напрягся Глухарь. – Я-то дома сидел, в Астрахань не бегал.
– Это смертельное восточное оскорбление, – объяснил Жбан. – Он сообщил этому татарину в лисьей шапке, что самый тощий и облезлый верблюд его больного чесоткой раба… – Жбан изобразил непристойность, опасясь при женщинах назвать ее словом.
– Трахал, – подсказал Аверьянов.
– Хорошее слово! – согласился Жбан. – Хоть в церкви в проповедь вставь! …В общем, самый тощий и облезлый верблюд его больного чесоткой раба трахал могилу его прадедушки без особого удовольствия.
– Чего? – не понял Глухарь.
– Верблюд. Могилу прадедушки! Трахал! – крикнул Шило, громче мегафона.
– Так ведь трахнуть, и убить ведь можно! – заметил Глухарь.
– «Трахнуть» вот что означает, вот, смотри! – изобразил Шило еще раз, уже куда более интенсивно, чем в первый, не замечая в запале нескольких пар веселых женских глаз, смотревших снизу.
– Да понял я, что это означает! – заверил Глухарь. – Я не понял, зачем ее верблюд трахал.
– Ну чтобы оскорбить!
– Да разве бабу этим оскорбишь?! – Глухарь чуть не упал с настила от изумления.
– Мо-ги-лу!!! – заорал Жбан прямо ему в ухо.
– Да как бы ее ни звали! – отрезал Глухарь.