А потом — у меня кружится голова от этой мысли — я уеду к Вам, на берега Балтики, о которых Вы так поэтично пишете, и мы никогда более не расстанемся.
Вы волнуетесь, друг мой, что после Людвигсбургской пышности маленький Херцруэ, который достанется Вам как младшему сыну, покажется мне убогим. Но я никогда не любила огромного и помпезного. Мы построим небольшую оранжерею — нет, две, мою и Вашу! — и будем соревноваться, чьи цветы прекрасней. Наш с Вами дом оправдает свое название: там Herz20 обретет Ruhe21.
Хотите, я опишу Вам, как будет выглядеть наш самый обычный день?
Прежде всего, он не будет обычным, ибо, как говорит моя мудрая Софи-Амалия, каждый день жизни должен быть особенным, иначе он потерян.
Итак, приступаю»."
"Но продолжать Лотти не стала, решив, что этот подарок оставит себе на завтра. Ровные строчки, написанные идеальным почерком, которому она когда-то с такими муками обучалась под руководством немилосердного герра Финека, были похожи на оранжерейные грядки. Их с Ганзелем жизнь будет такою же, как это письмо: длинной, красивой и наполненной тихим счастьем.
* * *Возвращаясь во дворец, Лотти увидела у парадного подъезда запряженную шестеркой карету, увенчанную золоченой короной, и спешенных конногвардейцев.
На всякий случай лучше держаться от передней анфилады подальше. Слава богу, дядя не интересуется племянницами, потому и поселил их подальше от себя, в Людвигсбурге. Это большая удача. Нрав у короля тяжелый и мрачный, штутгартский двор слывет самым безрадостным во всей Европе. В английских газетах Вюртемберг называют «The Surly Kingdom»22, и это правда.
Дядя разговаривал с племянницами только однажды, в позапрошлом году, когда они вернулись из Парижа.
Сначала долго смотрел своим чугунным взглядом на старшую сестру, потом на младшую. Медленно, вполголоса пробормотал: «Благодарение Господу, не похожи». Затем громко сказал: «Учитесь. Будьте разумными и послушными девочками. Не такими, как…» Не договорив, опустил голову к бумагам. Аудиенция закончилась.