Принцесс нарочно учат только тому, что доставляет страдания — чтоб ты чувствовала себя бездарной, безрукой и безногой.
Поморщившись, девочка прошла дальше. Паули и мадемуазель Бурде — это знакомо, неинтересно.
Иное дело — новые слуги. Они жили в глубине коридора, пять дверей с одной его стороны, пять с другой. Первая дверь слева была приоткрыта, в ней кто-то жалобно всхлипывал и звучал еле слышный ласковый голос. Лотти заглянула в щелку, подсмотрела, как лакей утешает свою дочь и вдруг очень-очень захотела быть не принцессой, а самой обыкновенной девочкой, пускай даже служанкой, но только чтоб кто-нибудь добрый, заботливый, родной обнимал, утешал, гладил по голове, говорил что всё будет хорошо.
Но человек не выбирает своей юдоли, говорит мадемуазель Бурде, а влачится по ней, не гневя Господа сетованиями. Не стала сетовать и Лотти, повлачилась дальше, однако больше ничего примечательного в мансарде не обнаружила. Остальные двери были закрыты и молчаливы.
Узкая и скрипучая лестница с дубовыми ступенями вела вниз, на этаж, где находились апартаменты maman.
Сначала Лотти заглянула в салон. Пусто, сумрачно. Шторы на окнах, как всегда, плотно сдвинуты. Проскользнув в белую дверь, украшенную львиными мордами, девочка раздвинула бархатные портьеры, чтобы посмотреть на мир снаружи.
Большая квадратная площадь, окруженная точно такими же «отелями», как этот.
Она похожа на меня, подумала Лотти. Тоже «высочество», потому что очень высокая, тоже сверкает, тоже одинокая, никому не нужная.
Скрипнула дверь. Принцесса спряталась за штору.
Камеристка Берта, тяжело ступая, прошла мимо. Она была старая, грузная, состояла при maman еще с тех пор, когда та была девицей или даже девочкой.
— Теперь уже с утра начала, — бурчала себе под нос Берта. — Мигрень не мигрень, а налакается своей дряни и сидит, глаза таращит, сова совой. Ох царица небесная… А, вон она, шаль-то…
Взяла что-то с кресла, заковыляла обратно.