На глаза невольно нахлынули слезы, но мне удалось сдержать их поток.
«Я не унижусь перед ними. Я не заплачу и не стану молить о пощаде. Я не доставлю им такого удовольствия».
Единственное, о чем я жалела — это то, что не удалось увидеться с Николь, объясниться с ним. До него, несомненно, дошли слухи о моем аресте и о моем приговоре. Только вот я никак не могла понять его поведения. Неужели он поверил все россказням и выдвинутым обвинениям?! Но даже если это так, то почему не пришел и не потребовал объяснений?!
Еще больше стражников, чем во время суда, ждали в коридоре.
Меня подняли на повозку с высокими бортами, похожую на деревянный короб, и не дали сесть на ее основание. Лошади тронулись, заставив меня пошире расставить для баланса ноги. Впервые в жизни я почувствовала себя уязвимой, ведь со связанными руками я не могла стоять ровно и очень боялась упасть, чем бы точно вызвала к себе смех и презрение.
Впереди, словно предводитель, восседал на коне бейрат — местный уполномоченный, что-то вроде полицейского, облеченного властью. Вокруг него теснились его люди, а в качестве дополнительной силы их сопровождал десяток вооруженных всадников.
За этой конной процессией, пешком, плелись несколько монахов. Среди них я сразу узнала того самого старика, что зачитывал мне в Вимаро длинный список обвинений. Его унылый вид, контрастирующий с горделивой осанкой де Сан-Раду, говорил о том, что он сожалеет о случившемся.
Телега тряслась так, что казалось, вот-вот развалится. Скрип дерева резал слух, а лошади, тяжело дыша, с трудом перебирали ногами по грязным мостовым. Мы въезжали в небольшой городок, близ которого находился храм святого Филантия. Каждый толчок от проваливающихся в грязь колес или наезда на булыжники отдавался болью во всем теле.
Несмотря на ранний час, на улицах были видны вереницы горожан. Я догадывалась, что эти люди вышли из своих домов пораньше, чтобы посмотреть, как меня везут на костер.