Раненый спит, и его широкая грудь тихо подымается вверх–вниз, и только так видно, что этот полутруп на самом деле еще жив.
Лучи солнца прорвались через щель, в которую не так давно заглядывал любопытный взгляд красной луны и ткнулись в веки разметавшегося на полу человека. Он зажмурил глаза сильнее, потом открыл их, снова зажмурил, отодвинувшись в сторону от солнечных пик, оперся на локоть и осмотрелся вокруг, будто не понимая, где он находится.
Впрочем – скорее всего и не понимал, потому что узнавание пришло к нему через несколько секунд, с болью, с тяжкими воспоминаниями, с теми картинками, что будут стоять перед его глазами всю оставшуюся жизнь.
Человек застонал, глухо, утробно, и было это похоже на рев могучего быка, которому всадили в сердце раскаленное копье. Мужчина сидел на полу, схватившись за голову, раскачивался, как на ветру, и на его искаженном лице было написано такое неизбывное горе, которому нет пределов, нет конца, для которого нет никакого лекарства – кроме времени, пожирающего все на свете – и хорошее, и плохое.
"Послышались шаги, скрип половиц, открылась дверь в кухню, и вышел Сенерад, помятый, как после похмельной попойки. Этой ночью он потратил много жизненных сил, чтобы вылечить человека. Удивительно, как тот дошел до лекаря – кроме поверхностных повреждений у него было достаточно и внутренних – кровоизлияния от ударов и множественные проникающие ранения. Видимо Жересар просто отказался умирать. И организм подчинился.
— Проснулся? – спросил Сенерад, усаживаясь за стол – сейчас я очаг растоплю, будем пить отвар, будем есть.
— Как? – прохрипел Жересар – я мертвец. Вот как я себя чувствую! Только отказываюсь это принять! Сам возьму – налей чего-нибудь.
Жересар встал на колени, постоял, привыкая, похожий на небольшую лошадь, каким-то чудом забравшуюся в дом Сенерада, потом с усилием оттолкнулся, и встал на ноги, раскачиваясь, как дерево под ураганным ветром.
Сенерад бросился к нему на помощь, но Жересар оттолкнул его руку:
— Сам! Лучше вина достань! И поесть чего-нибудь.