Отвернувшись от ее разгневанной физиономии, я уставилась на лебедя в фольге, который лежал у меня на коленях. «Дейрдфорд и Харт», где мы сейчас отмечали юбилей; они придумали этот последний писк моды — игрушки в фольге. С Ронни спорить я не могла, устала даже пытаться.
Наконец я сказала:
— Каждый любовник тебя соблазняет, Ронни. Такая уж это работа.
Она так ударила рукой по щитку, что я даже вздрогнула, а ей, наверное, стало больно.
— Анита, черт побери, это же совсем другое!
Я начинала злиться, а злиться мне не хотелось — на Ронни, во всяком случае.
— Слушай, я уже ни с Жан-Клодом, ни с Ричардом полгода не вижусь. Не встречаюсь ни с кем из них, так что давай ты не будешь мне читать лекций по вампирской этике.
— Оксюморон.
— Что именно?
— Вампирская этика.
Тут уж я нахмурилась:
— Ронни, это несправедливо.
— Анита, ты истребительница вампиров. Это ты мне объяснила, что они — не просто люди, только с клыками. Они чудовища.
Все, с меня хватит. Распахнув дверцу, я вознамерилась вылезти. Ронни успела поймать меня за плечо.
— Анита, прости. Ради Бога, прости. Не сердись.
Я не обернулась, так и сидела, свесив ноги за дверь. В душную теплоту вечера пробирался холодный ветерок.
— Тогда перестань, Ронни. Я серьезно.
Она подвинулась ко мне, обняла за плечи.
— Прости, Анита. Я знаю, не мое дело, с кем ты спишь.
— Вот это верно.
Я решительно вылезла из машины. Каблуки туфель заскрипели по гравию. Ронни хотела, чтобы мы обе оделись нарядно, ведь сегодня ее день рождения, так что мы так и сделали. И только после ужина я поняла этот дьявольский план. Она заставила меня надеть высокие каблуки и симпатичный черный костюмчик. Верхняя часть напоминала топ-полосочку — или вечернее платье с полностью открытой спиной? При жуткой цене это была очень короткая юбочка и очень узкий топ.