Сначала по коже словно огоньки пробежались – мелкие и колючие, потом, от кончиков пальцев в направлении сердца медленно, но неумолимо, начало разливаться тепло. Оно заполняло меня изнутри, усиливалось, обещая превратиться в гудящее пламя.
Я сжалась. Боль усилилась, выжимая слезы из глаз.
Глубоко вздохнула, постаралась расслабиться. Это было нелегко, но я старалась и заметила странную закономерность: чем больше я расслабляла мышцы, чем глубже и размереннее становилось мое дыхание, тем менее острой казалась боль.
Сила, древняя, как сама вселенная, бурлила в моих венах, смешиваясь с кровью, струилась по коже, в едином стремлении: наполнить каждую клеточку моего тела. Я не знала, что это, я боялась его и не хотела, но когда я впустила это, обжигающая боль вдруг обернулась ласковым теплом, приятно греющим меня изнутри и снаружи.
Я открыла глаза и недоуменно уставилась на свои руки и ноги. Все открытые участки кожи окружал ровный, едва заметный светящийся ореол бледно-золотистого цвета с красноватым отливом. Я словно плыла в теплом ласковом облаке, наполненном солнечным светом. Это было прекрасно!
Где-то на задворках мелькнула мысль: у даханнов на фрегате было серебристое свечение! Мелькнула – и пропала.
Глава 17
Корабль швыряло, будто щепку. Лежать стало невозможно: качка усилилась, тяжелые волны одна за другой били в корму, натужно стонали шпангоуты.
Бездействовать здесь, в этом заточении, стало просто невыносимо! Когда меня в очередной раз швырнуло на пол, раздался треск – и я похолодела.
В разбитое окно каюты, швыряя мне в лицо осколки стекла, ударила ледяная волна. Я едва успела прикрыть руками голову.
Морская вода беспрепятственно хлынула в каюту, но тут корабль вновь взлетел на гребне волны, и вода ушла, оставляя после себя холодные лужи и жгуты бурых водорослей.
За окном бушевала стихия. Гроза была такой силы, что видимость практически исчезла.