Меня все еще сильно трясет, что не думаю, что когда-нибудь спущусь с такой высоты.
Так вот что значит быть основательно оттраханной.
Ксан не выходит из меня, но кладет мои ноги на матрас. Его горячие губы пробираются вверх по моему животу, груди и шее, прежде чем он убирает руку и завладевает моим ртом в грубом поцелуе.
А потом он снова начинает двигаться во мне, медленно и размеренно, почти так, словно наслаждается моим телом в самый первый раз.
Меня охватывает другой тип удовольствия, наполненный годами тоски, упущенных шансов и вредных привычек.
Мы с Ксандером начали с трагедии, но нашли в ней компанию. Мы боролись со своей болью объятиями, поцелуями и легкими прикосновениями.
Теперь мы боремся с этим по-другому. Теперь мы попробуем это на языке друг друга и видим это в оставленных шрамах, физических или эмоциональных.
И с болью приходит освобождение.
С болью приходит свобода.
Я никогда не чувствовала себя свободнее, чем когда он держит меня.
Он медленно, но, верно, забирает мою боль, и я тоже заберу его.
Он мог бы быть моим рыцарем, но теперь я буду его. Я верну его доспехи и меч.
Чтобы он мог остановить войну.
Его бедра дергаются от силы толчков. В тот момент, когда он щелкает мой клитор, мне конец.
Полноценный. Окончательный. Без возможности назад.
— Я буду скучать по этому, Грин, — рычит он. — Я буду скучать по тебе, когда уйду.
Глава 37
Ксандер
На лице Ким несколько выражений, которые я больше никогда не хочу видеть.
Первая та бледная, впалая, с перерезанными запястьями.
Вторая, как она плачет, потому что она делает это с такой болью, что это разрывает меня на части.
Третья, фальшивый взгляд и улыбки из прошлого, когда она заставляла себя казаться нормальной.
Теперь я нахожу другое.
Страх.
Когда она лежит в моих объятиях, мы смотрим друг на друга, она смотрит на меня расширенными глазами, а ее подбородок дрожит, хотя она явно пытается это контролировать.
Это не работает.
Она вот-вот сломается, и ничего не поделаешь.
Наблюдая за ней, я жалею, что не было возможности остановить это. Если это означает, что я должен вырвать свое сердце и положить его перед ней на тарелку, то так тому и быть, черт возьми.
— Ч-что это должно означать?
Я ничего не говорю. Я не знаю, что сказать.
Она сжимает мой бицепс своей крошечной ручкой. Я не могу не смотреть на эти шрамы — длинные, изуродованные и свидетельствующие о том времени, когда у нее не было другого выхода.