Я раскраснелась, и мой макияж, вероятно, не делал ничего, чтобы скрыть темный оттенок румянца, распространяющийся по моим щекам. Я отвела взгляд.
— О, хорошо, — я боролась с желанием прикоснуться к своему лицу, проверить, не согревает ли румянец и мою кожу тоже. — Я понимаю.
Я ничего не понимала. И, честно говоря, я также не понимала, почему его слова заставляли меня чувствовать себя так. Или, что более важно, почему он попросил меня о помощи, если он не играл в игры и был большим мальчиком.
Но когда дело касалось этого человека, я, казалось, в последнее время мало что понимала.
Я смотрела в окно, наблюдая, как удаляются огни города, пока мы ехали.
— Ты сказал, что расскажешь мне все, если я соглашусь это сделать, — я сглотнула, не желая, чтобы это прозвучало так, будто меня это так сильно волнует. — Если бы мы… сделали это друг для друга.
— Ты права, — сказал он, ничего больше не добавляя в течение долгого времени, в течение которого я не поворачивалась, чтобы посмотреть на него. — Я играл в футбол в колледже, — признался он, застав меня совершенно врасплох.
Очень медленно я вцепилась в своей ремень безопасности, пытаясь приглушить «черт возьми», которое пронеслось до самого кончика моего языка.
Ладно, значит, это не было объяснением. Это был не тот ответ, которого я ожидала.
— Футбол? Тот, в шлемах и с мячом, похожим на дыню? – спросила я вместо этого, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее.
"Я не была спортивным болваном, но я была европейкой. Мне нужно было убедиться, что мы говорим об одном и том же виде спорта.
— Да. Не тот футбол что у вас. Тот, что с дыней, — он кивнул. — Я играл дома, в Сиэтле, где учился в колледже.
— Сиэтл, — повторила я, пережевывая эту новую информацию, которую он мне дал. Больше. Я хотела еще немного больше. — Это на севере Вашингтона, верно? Я знаю это из-за Сумерек.