Вы понимаете, куда я клоню? Оля очень настойчивая девочка, так что сейчас самое время сваливать.
– Мне пора, – жестко обрубаю я девчонку, совершенно не обращая внимания на недовольство в ее глазах.
Я ей ничего не обещал. Никогда не объявлял нас парой. Не приглашал на свидания. Не делал сюрпризов и не дарил подарков. Я ни делал для нее ни хрена, чтобы она любила меня. Потому что мне не нужна была ее любовь. Но, Пушкин был прав, черт возьми! И вот итог.
– Ну, Стас, ну останься хотя бы до вечера!
Перспектива – так себе и может вызвать передоз с осложнениями.
– Я отойду? – кивнул на балкон.
– Валяй. Но только скорее возвращайся ко мне, – и Оля тут же очаровательно надула свои губы.
Разговор был коротким и по существу. Опять я немного налажал с поведением в школе. Но, что, скажите, мне делать? Как выпускать пар? Рябова уже не помогает, другие тоже.
Пообещал исправиться. Уже, казалось бы, в сотый раз. Сан Дмитрич не поверил, только сделал соответствующий вид. Распрощались и я вернулся в комнату.
А там картина маслом.
Рябова и мой дневник.
– Как это мило! Ты прямо поэт, – ядовито потянула Оля, хотя и я видел, что ее подбородок дрожит от еле сдерживаемых эмоций, – пока ты говорил, я даже выбрала тут одно стихотворение и оценила его по достоинству.
Я в сладком дурмане.
Нежно и страстно.
Твои руки на мне – смертельно опасно.
Под высоким напряжением.
Синхронно. В унисон.
Ты стала моим наваждением.
Жадным, порочным сном.
В оковах любви к тебе – страшно и прекрасно.
В мои глаза посмотри – все по ним ясно.
Любить и мечтать – в одиночестве чужого города.
И всего одно желать.
Тебя. Одну. Без повода.
Я даже перебивать ее не стал. Опершись о косяк плечом, просто слушал, когда она закончит кривляться и саркастически выплевывать из себя слова, что предназначались не ей. Но если посмела сунуть нос туда, куда ее не просили, то пусть вкусит сполна. Мне надоел этот цирк.
– Ты все это время писал ей стихи? – всхлипнула Рябова.
– Ну, как видишь, – подошел я к ней и резко выдернул из ее рук толстую, почти полностью исписанную тетрадь.