Давайте признаем, что Ларцев спешил, хотел сделать все побыстрее, а получилась халтура, которую надо за ним переделывать. В результате упущено время, которое можно было бы использовать более толково. Ну что теперь, рвать на себе волосы? Что случилось, то случилось. У Володи трудная жизнь, сделаем ему скидку и постараемся поправить то, что еще можно поправить. Хотя кое-что поправить уже нельзя. Прошу вас, не закрывайте глаза и не делайте вид, что все в порядке. Вы же сами видите, что протоколы допросов сделаны плохо.
— Не хочу. Я опытный следователь и сам все вижу. Но я прошу тебя, Анастасия, пусть это пока останется между нами. Не обещаю, что у меня хватит мужества поговорить с Ларцевым, но если уж кто-то должен это сделать, то лучше пусть это буду я. Не жалуйся на него Гордееву, хорошо? Я должен был сам всех допросить, когда увидел эти проклятые протоколы, но я понадеялся на Володьку, черт бы его подрал. Думал, не может быть, чтобы он упустил что-то важное.
Ольшанский мгновенно будто состарился. Ослепительная улыбка потухла, в голосе слышалось отчаяние.
— Что же вы так сопротивлялись, стоило мне заговорить о повторных допросах? — негромко спросила Настя. — Вы же понимали, что я права. Репутацию Ларцева берегли?
— А ты что сделала бы на моем месте? Не берегла бы репутацию своего друга? Это только в кино работники правоохранительных органов руководствуются исключительно интересами дела.
— Чернышев, Морозов и я. Может быть, еще Миша Доценко.
— Морозов? Кто это?
— Из отделения «Перово», на их территории жила Еремина.
— Морозов, Морозов… — задумчиво пробормотал следователь. — Где-то я слышал… Погоди, его как зовут? Случаем, не Евгений?
— Да, Евгений.
— Крепкий такой, лицо красное, нос с горбинкой?
— Да, он. Вы его знаете?
— Не то чтобы знаю, пару раз сталкивался. Намучаешься ты с ним.
— Почему?
— Пьет много и ленится. А апломба — выше крыши, дескать, мы тут все баклуши бьем, он один не разгибаясь трудится. Но это характер такой поганый.