Или в облегающем платье, танцующая с Джованни на танцполе бара, пока Никита в бессилии сжимал кулаки за соседним столиком.
На следующий день Никита оплатил Марине спа-процедуры какой-то сумасшедшей релакс-программы, отвалил за нее денег, как дома за годовой абонемент, зато получил свободу с обеда и до самого вечера. Саломия после обеда спряталась в номере, как мышка в норке, Никита, убедившись, что никто не планирует ей мешать, вернулся к себе и неожиданно вырубился, а когда открыл глаза, солнце уже стояло низко над горизонтом.
Он проверил, дверь в бунгало жены была заперта, и Никита направился к океану. Выйдя на пляж, увидел прыгающего американца с фотокамерой — профессиональной, внушающей уважение, — но когда увидел объект съемки, у него даже в голове помутилось. Смотрел, не в силах отвести взгляд, а перед ним прямо в воде, у самого берега, оперевшись на локоть одной руки и закинув за голову другую руку, лежала Саломия.
Она была в платье, том самом, облегающем, из тонкой ткани.
Он очень медленно и спокойно подкатил джинсы — медленно, чтобы взять себя в руки и не разбить камеру о голову «молодожена», — затем ступил в воду, подошел к Саломии и, подхватив ее под руки, рывком поставил на ноги.
— Зе энд, — повернулся к опешившему американцу, а потом повел — точнее, потащил — упирающуюся девушку, не обращая внимания на возмущенные выкрики баскетболиста-фотографа.
Глава 21
Саломия узнала его сразу, по щиколоткам, как только перед ней вдруг появились ноги в подвернутых джинсах, ей даже голову не нужно было поднимать, она и так поняла, что это Никита. Слишком заполнены были ним последние дни, слишком часто пересекались их взгляды, слишком откровенными они были.
Наверное, сама атмосфера острова этому способствовала, казалось, вокруг все было пропитано любовью, желанием, страстью. Может, сказывалась удаленность от цивилизации, но Саломия чувствовала эти невидимые флюиды, окутывавшие остров, в ней просыпалось что-то прежде неведомое, неизвестное, росло и выплескивалось наружу.